Вихрь переправ

Понимаешь?

– Конечно, понимаю. Но как же ты тогда жил с гитаристом?

– Привык, – пискнул саламандр. – И к твоим громогласным родственникам привыкну, если меня не вышвырнут отсюда.

– Не вышвырнут. Обещаю тебе.

– Вот когда заключишь с нами договор, тогда я привыкну. Сразу привыкну, – донёсся голосок из-под кровати. – Ложки-поварёшки, козьи лепёшки.

– Какой ещё договор? – изумился Матфей.

– Временный, – мяукнула Сеера. Она запрыгнула на кровать поверх одеяла и, потоптавшись, тут же улеглась в чёрный клубочек, урча от удовольствия.

 – Это формальность.

– Ладно, позже это обсудим, – гаркнул уже с лестничного пролёта Матфей.

Когда он вошёл в гостиную, Вида сидела к нему спиной на диванчике, замершая прекрасная богиня, светлый лик которой был всецело обращён к вечернему миру за окном.

– Матфей, нам давно пора поговорить, – выговорила мать, как ему показалось, с трудом.

– Но мы же каждый день с тобой говорим, – напомнил Матфей. – Разве не так?

– Так-то так, но не о том, – отозвалась она странным голосом, глубоким, похожим на эхо чего-то грядущего, чего-то неотвратимого.

 – Мы не говорим о тебе, сына.

Женщина обернулась, в приглушённом свете матовой люстры её глаза казались налитыми тьмою, скрывшей под собою ясную зелень, что передалась при рождении её сыну.

– Что? Да ладно, мам, каждый день мы только и говорим о… – Смутившись этой новой, незнакомой серьёзности во взгляде и голосе матери, сын не договорив, сев подле неё.

– Это правда? – резко оборвала его Вида, поддавшись напряжённым монолитом тела вперёд.

Матфей вздрогнул. Сама, мутившись этой чуждой её природе резкости, женщина приглушённо добавила:

– Это правда, сына, что ты понимаешь Велизара? Ты…всеслух?

Как она выговорила это слово! Почему то Матфею представилось: вот так родственнику сообщают диагноз больного – о его неизлечимости, скоротечности и неизбежности прихода кончины. И тот тон голоса, и лицо, с каким переспрашивает ошеломлённый: это правда? это точно?! Мозг уже знает, но душа наотрез отказывается воспринимать убийственную порцию горечи.

И этот взгляд. Взгляд, утопающий в испуге, недоверии и непонимании и ещё, быть может, в затаённой надежде, что всё это розыгрыш, пускай злой и глупый, но розыгрыш.

И мама теперь сверлила его именно таким взором, выжидала и жаждала услышать что-то про глупый розыгрыш.

– Об этом вроде бы как нельзя ни с кем говорить, – уклончиво заметил Матфей. Разговор переходил в непростой формат.