Узник вечной свободы

Просить о встрече было неудобно, но она состоялась. Правда, осталась единственной в моей жизни, о чем я до сих пор жалею.

Помню, как вошел я неуверенными шажками в полутемный просторный зал. Огоньки свечей выделяли из темноты хмельную улыбку на лице Пушкина. Гений словесности сидел в широком кресле, окруженный мрачными тенями ближайших друзей и выстроившихся шеренгой столичных литераторов. Начинающие поэты по очереди представляли на его суд выдержки из своих произведений.

Скованный внутренним холодком, я встал позади высокого худощавого господина.

При встрече он окинул меня презрительным взглядом, приподняв золотое пенсне с горбатого носа. В боязливой растерянности я отступил за колонну, и мои едва не слезящиеся от напряжения глаза натолкнулись на огромную картину. С нее из-под насупленных бровей уничижительно взирали горбоносые римские полководцы, как братья похожие на господина в пенсне.

Мной овладел ужас. С трудом я набрался смелости выглянуть вперед, и попался на глаза кумиру, который с неудовлетворенным видом слушал очередного поэта.

– И дремлет монумент, смертельною тоской объятый,

И грезятся ему горячие пески пустынь, – молодой поэт нервно теребил фалды сюртука.

– Довольно, – Пушкин небрежно взмахнул рукой и закинул ногу на ногу. – Скучно, любезный. Тоскливо. Ваши вещицы даже консервативными не назовешь. Они мертвы. Да-да. В них нет ни капли жизненной силы. Ступайте.

– Позвольте с вами не согласиться, Александр Сергеевич, – господин в пенсне выступил на шаг.

 – В стихах барона Кельберга я обнаружил много высочайших нот. Они затрагивают самую сердцевину человеческой души. С вами мне все понятно. С тех пор, как публика вас вознесла на недосягаемый Олимп, вы потеряли сочувствие к чужому таланту. Вы готовы заклеймить позоров всех поэтов, дабы оставить на Олимпе себя одного.

– Не горячитесь, Мулкопов, – спокойно ответил Пушкин. – Я приветствую критику, но только справедливую. Погодите немного. Я представлю вам настоящего поэта, – он шепотом обратился к Дельвигу, указывая на меня незаметным для публики движением глаз.

 – А это кто, Антоша? Чудится ли мне, или я взаправду узрел человеческое лицо среди крысиных морд?

– Поручик Таранский, – шепнул Дельвиг. – Я спознался с ним на бале у графини Бахроминой и пригласил его на наше сборище. Обходительный, просвещенный малый. Носит княжеский титул. Новых веяний не чужд. Генерал Пороховский называл его масоном, но лично я сомневаюсь, что он состоит в масонской ложе.