Узник вечной свободы

С Дантом мы легко пришли к идеальному взаимопониманию и стали лучшими друзьями. Ни разу конь не попытался выкинуть меня из седла, и я не обижал его, не дергал до боли удила, не стегал хлыстом, не ранил шпорами.

Я объезжал поместные деревни верхом на нем, а иногда отправлялся на охоту в сопровождении загонщиков и собак, и часто брал с собой соседа, с которым в детстве дружил. Теперь общаться нам стало непросто. Павел совсем усох и телом, и душой. Он превратился в редкостного скрягу и упорного отрицателя любых перемен, как и новых философских суждений.

Я отчаянно старался просветить его. Павел не принимал моих идейных предложений, но охотно ввязывался в политические дискуссии ради спасения от скуки.

Под вечер я гнал Данта к усадьбе другого соседа, графа Полунина. В сумерках мы с Любонькой прогуливались по липовой аллее парка, целомудренно держась за руки. Во время редких стыдливых поцелуев ее пышная грудь вздрагивала, и я замирал в нетерпеливой надежде, что тугой корсет, стягивающий ее полное тело, разорвется по швам.

Взволнованным полушепотом я читал ей стихи, напевал романсы. Любонька с упоением меня слушала, заманчиво вздыхая, и прятала небесно-голубые глаза под белыми ресницами.

Воспитанную на бульварных романах глупышку восхищали мои философские рассуждения. Ничего в них не понимая, Любонька считала мое стремление изменить мироустройство признаком незаурядного ума. Я был для нее идеалом образованного человека.

Помимо платонической любви невинной барышни, имела место в моей деревенской жизни и любовь иного толка – плотская, горячая, неукротимая страсть.

Когда в жаркие летние дни Лабелино замирало для послеобеденного сна, я спешил к красавице Дуняше, стройной молодой крестьянке с русой косой до пояса и васильковыми глазами.

Банальная история, скажете Вы. Всевластный в своем поместье барин насильно склонил к сожительству несчастную крепостную рабыню. Я абсолютно убежден, Вы не могли представить сюжета прямо противоположного. Сюжета о несчастном барине, соблазненном рабыней.

Я долго не различал Дуняшу среди крестьянских девок, мельтешащих в деревнях и на полях. Узнав однажды при ближайшем рассмотрении, что она отлична от подружек красотой, я выделил ей пару строк в стихотворении о летнем луге, и снова позабыл о ней – надо было отвечать на письмо Герцена.

Переписка с мятежниками, ссыльными, опальными философами и литераторами не давала мне закиснуть в сельской безмятежности подобно капусте в деревянной бочке.