Узник вечной свободы

Атаманша не хотела, чтобы я потерял уникальность, стал похожим на прочих ее мужчин, но я не мог остаться прежним. Князь Таранский умер. Вместо него на свете жил вампир Тихон, для которого всякий шажок в прошлое был сопряжен с болью утраты.

Людмила мечтала увидеть мою победу над Фомой. Я не оправдал ее надежд. Фома был настоящим отморозком. Иначе не скажешь. Он любил пожирать своих жертв заживо, наслаждаясь их страхом. Его настроение беспричинно менялось на противоположное с резкостью раската грома. В плохом расположении духа он избегал общения, а в хорошем устраивал нам всякие мелкие пакости.

В самом замечательном настроении Фома забирался с балалайкой в развилку низкого корявого вяза и орал во все горло пошлые частушки.

Ахтымбан был спокойнее Фомы. Угрюмый ордынец любил проводить время в одиночестве. После охоты он часто приходил к огромному серому валуну, скрытому под опахалами еловых ветвей. Ахтымбан садился на этот камень, поджав под себя ноги, и начинал выводить гудяще-булькающие трели на длинной камышовой дудке или тихо напевать на родном языке.

Заунывные песни он посвящал разбросанным по степи могилам павших в боях предков, слезам матери, отправившей маленьких сыновей в ханский стан постигать военную науку, и скитаниям неприкаянной души, подобно степному переменчивому ветру рвущейся то в один, то в другой неведомый край. Ему я частично доверял. Ахтымбан был хорошим учителем, но в процессе обучения я чаще наблюдал за ним со стороны, чем расспрашивал о секретах выживания в лесу.

Грицко недавно попал в беду. Его так сильно помял и ободрал громадный медведь, что он оказался на волоске от гибели – не естественным путем. В вампирском сообществе бытует жуткий обычай пожирать серьезно раненных собратьев, дабы не обременять шайку обузой.

Я вовремя заметил, как вампиры окружают едва живого Грицко, и подскочил к нему. Развернувшись к Людмиле, я утробным рыком оповестил ее о намерении драться за его жизнь. Мой подвиг сочли забавной выходкой придворного шута, но Грицко оставили в живых.

Я перетащил его в кладовой отсек норы. Пять ночей я охотился для него, приносил ему зайцев и косуль до его полного выздоровления.

Спасенный разбойник не стал моим другом. Моя “глупая выходка” сильнее пошатнула его и без того непрочное положение. Грицко замкнулся в себе. Он стал избегать общения как с мужчинами, так и с женщинами. Я считал его ярым женоненавистником, но время открыло мне, что он питает равную ненависть к представителям обоих полов.