Клятва вечной любви

– Когда я тебя отучу от этой дурацкой привычки? – все так же улыбаясь, спросила Ульяна и потрепала дочь по льняным волосам. – Тебе уже почти семь лет, ты прекрасно говоришь. Скажи просто «мамуля».

– Мам-Уля! – взвизгнула Верочка и нырнула под тюль.

– Обезьянка ты моя, – прошептала мама.

Верочка начала говорить очень рано и к двум годам изъяснялась довольно свободно. Поэтому к ней постоянно приставали словоохотливые бабульки. «Как тебя зовут, девочка?» – спрашивали они и совали в пухлый кулачок Верочки выуженные из карманов карамельки с прилипшей к оберткам шелухой от семечек.

«Веуня», – отвечала девочка гордо. «А маму твою как звать?» – «Мам-Уля». Бабки смеялись: «Ясно, что мамуля, а имя-то у нее есть?» – «Мам-Уля», – непонимающе настаивала Верочка. И матери приходилось объяснять, что зовут ее Ульяна, мама Уля то есть. Бабульки смеялись еще радостнее и одаривали Верочку очередной конфеткой.

Ульяна засмеялась, вспоминая те времена. Дочь тогда была очень разговорчивой, общительной, компанейской, а сейчас в основном с собаками бездомными общается.

Подойдет к своре, погладит каждую и начинает им о жизни своей рассказывать.

– Ты чего это зарылась, Веруня? От кого прячешься? – Ульяна пощекотала дочери пятку.

Верочка дернула ногой и прыснула:

– Я – Спящая красавица!

– Да? А занавеску зачем с окна сняла?

– Мне нужны были кружева.

– Чтобы спрятаться?

– Нет! Чтобы накрыться. Это как будто хрустальный гроб.

– И ты теперь ждешь королевича Елисея, чтобы он тебя поцеловал и ты проснулась?

– Я уже проснулась, как ты меня поцеловала, мам-Улечка! – Верочка чмокнула мать в щеку и побежала в кухню.

 – Сухарика хочу…

Ульяна погрустнела. Спящая красавица – надо же! Каждой женщине, даже шестилетней, хочется быть прекрасной, похоже, а для ее дочери красота так и останется несбыточной мечтой.

Веруня была на удивление непривлекательным ребенком: хрупкая, головастая, белобрысая. Именно белобрысая, а не блондинистая, так как брови и ресницы у нее были настолько бесцветны, что казалось, их и вовсе нет.

Ко всему прочему у девочки были совершенно черные монгольские глаза, которые при других волосах и более смуглой коже могли бы показаться красивыми, но на бледном Верочкином лице смотрелись, как две кляксы.

Когда Ульяна увидела свою дочь впервые, то даже испугалась – уж очень она была красненькая и сморщенная. А глаза малышки, пустые и черные, вечно слезились.