Архитектор

Дашка глянула на машину: она и не заметила, как Джимка вернулась и растянулась на передних креслах салона в полный рост. Пузо заметно выпирало. Толстопуз Феня так же пребывала в анабиозе на заднем сиденье. Хоть у них всё хорошо. Всё сытно, всё путём.

Она потолкала собаку:

– Вставай давай, мама пришла, пора ехать.

Та лениво и невыносимо медленно убралась с кресла водителя, недовольно, тяжко вздыхая, уместить свою пузатую особу на сиденье пассажира.

– Прощай, – сказала Дашка закату. – Я тебя любила…

Голос дрогнул.

Она резко отвернулась, прыгнула в машину и рванула с места.

Съехав с узкого моста, она круто развернулась на проспекте и помчалась по встречке. Теперь всё равно.

Солнце скрылось за многоэтажками. Дашка была этому рада. Как-то уж очень больно было. Очень… Как будто не она умирала сегодня, а оно, солнце, только что умерло на её глазах.

Глава 12.

До дома доехала на автопилоте. Поставила машину на привычном месте. В кои-то веки приезжаешь вечером домой, а место твоё на парковке свободно.

Зло! Это зло! Дашка ловила себя на мысли, что уже готова к финалу, что скорее б уже они повыползали и сожрали её, потому что ожидание начинало мучить.

Поддаваясь этому желанию скорой смерти, Дашка не стала, как днём, галопом носиться по подъезду, стараясь в темноте поскорее перенести домой «покупки» и взятые в дорогу вещи. Она настежь открыла двери и в машине, и в подъезде, и даже дома. Потом спустилась на улицу, села на лавку и закурила.

– А гори оно всё огнём, – сказала она вслух.

Было б кому послушать, любой бы понял, что никогда нигде и никто не произносил эту фразу с таким отчаянием и безысходностью.

Чем ниже садилось солнце, чем темнее становилось во дворе её родного дома, тем меньше хотелось сопротивляться неизбежному, хотелось раствориться в этих сумерках, растаять как серый снег весной, слиться с асфальтом и мокрым чернозёмом.

Всё, что угодно, только бы побыстрее и, если можно, чтоб не очень больно. Всё равно никого нет.

Никто не спасёт уже. Всё равно…

Всё, что ни делается на Земле, делается в последний раз, последним человеком. Никто больше не закроет и не откроет эту дверь, ни один человек во веки вечные больше не отразится в зеркале, никто не раскрутит старую карусель во дворе. Никто. Никогда. Никогда…

Мокрый нос ткнулся в руку и на Дашкину ладонь сверху улеглась тяжёлая пушистая морда. Девушка и не заметила, что в глазах её стоят слёзы и она уже почти ничего не видит.