Шпага д'Артаньяна, или Год спустя

Луиза молчала, едва сдерживая себя.

– Хорошо, не отвечай, но скажи по крайней мере – ведь она тогда казалась тебе жалкой, правда? Жалкой и слабой?

– Она казалась мне настоящей королевой, – решительно отвечала Луиза, – а жалкой и слабой, как ты говоришь, я считала только себя.

– Да ты… ты… Ты такой и осталась, хромоножка, – с неожиданной ненавистью прошипела де Монтеспан, – оттого и потеряла его: король не переносит ничтожеств.

– Он любил меня, – просто возразила Лавальер, – и ты это знаешь. Ты тогда была рядом, но он даже не замечал тебя.

Теперь всё наоборот. Знаешь ли ты, что это означает?

– Что же?!

– То, что лишь одна женщина достойна его любви. Только одна…

– Уж не ты ли? – презрительно уточнила Атенаис.

– Нет. Я не стою ничьей любви, ибо пожертвовала этим правом – правом на любовь, правом на преклонение и обожание, – в угоду страсти. Нет, Атенаис, это не я.

– Так, значит, я? – радостно осведомилась фаворитка.

– И не ты. Ты нарушила узы более священные, нежели я, и потому тоже заслуживаешь лишь сожаления.

Бог нам судья, но он видит, как вижу я, что не ты – эта женщина.

– Кто же? – одними губами спросила прекрасная маркиза.

– Она носит имя богоматери, ибо сама – почти святая. Это наша королева, Атенаис, та самая королева, что сейчас требует нас к себе. Идём же!

С независимым видом приняв преподанный урок, Атенаис проследовала за Луизой в покои Марии-Терезии. Безучастно глянув на обеих своих соперниц – бывшую и настоящую, – королева велела им помочь ей одеться.

Проворно разложив драгоценности из шкатулки на столике, Атенаис принялась их перебирать, вовсю щебеча об их достоинствах, в то время как Лавальер прислонилась к стене, стараясь забыться…

Её мысли были далеко – в тенистых рощах Сен-Реми, где безмятежно протекали детство и юность будущей королевской фаворитки. Разве могли тогда её соседи помыслить, какое ослепительное и трагическое будущее ожидает эту хрупкую девочку, с восторгом сжимавшую руку своего высокого и сильного друга, своего рыцаря.

Рауль… Каким далёким казался он ей теперь, и одновременно с тем – каким до боли близким. Её жизнь (она это хорошо понимала) оказалась пустой и бессмысленной, невероятной и головокружительной. Но если бы ей предложили прожить её заново, она не изменила бы ни одного своего поступка, не вычеркнула бы ни дня. Бог должен её понять: она жила ради пяти лет упоительного счастья, за которые можно отдать всё на свете.