Шпага д'Артаньяна, или Год спустя

– Планше, друг мой! Так ты здесь, в доме д’Артаньяна?

– Кому же, как не мне, стеречь добро моего господина? Я же был его управляющим, и каким!.. Но, видать, дурной из меня слуга…

– Отчего же, Планше? – спросил Арамис, обнимая прослезившегося старика.

– Да ведь я не умер вслед за ним, как Мушкетон – вслед за господином Портосом… ох, виноват: за господином дю Валлоном де Брасье де…

– Оставь это, друг мой, полно, – ласково произнёс Арамис, – лично мне гораздо милее слышать имя Портоса. А д’Артаньян, уж поверь мне, ни за что не пожелал бы стать причиною гибели своего преданного оруженосца.

– Ей-ей, не знаю, сударь, но всё равно: это для нас большущая честь и радость. Проходите, вы здесь дома.

– Нет, погоди, – насторожился Арамис, пропустив мимо ушей словечко «нас», сорвавшееся с уст славного Планше, – да неужто тебе и впрямь не известна причина моего приезда?

– Как перед Богом, ваша светлость, – ничегошеньки мне не известно, но мы всё равно ждали вас.

– Почему же ты ждал меня, раз ни о чём не знал?

– Нет, я знал, знал, что последний друг моего господина не оставит этот дом без хозяина. Мы думали, мы надеялись, что вы приедете, сударь, и наконец-то вы здесь!

– Ты сказал «мы», Планше?

– О господи, ну конечно, «мы»! Вы ведь не знаете, господин д’Эрбле… нет, прошу прощения, господин…

– Д’Аламеда, – улыбнулся Арамис.

– Ну, вот именно так… Так мне и сказал господин д’Артаньян, уезжая на войну: «Запомни, Планше, запомни накрепко: если я не вернусь, после меня на этой земле останется мой друг Арамис, которого теперь зовут герцог д’Аламеда.

– Спасибо тебе за это воспоминание, друг мой. И если хочешь, можешь называть меня д’Эрбле.

– Что вы, монсеньёр! – испугался Планше. – Не говорите этого, а то я не стану называть вас иначе как «ваше высочество»!..

– Но ты что-то собирался сказать. Что это за «мы»?

– Ах, ну да, – лукаво улыбнулся Планше, – знаете, Гримо ведь тоже тут.

– Гримо здесь, в этом доме?

– Да, господин д’Артаньян забрал его к себе после смерти графа де Ла Фер и молодого господина Рауля. Целый год он не проронил ни слова, а теперь нас тут всего двое, и мы целые дни и ночи напролёт всё вспоминаем, вспоминаем… То есть вы понимаете: вслух вспоминаю в основном я, а наш молчун по-прежнему верен себе. Но я, между прочим, понемногу стал понимать его жесты.