Шпага д'Артаньяна, или Год спустя

– Где же славный Гримо?

– Я здесь, сударь, – послышался голос из тёмной глубины гостиной, и на свет вышел иссохший старик.

Арамис протянул ему руку, а тот, схватив его ладонь обеими руками, в которых ещё чувствовалась былая сила, поцеловал её.

– К старости лет он сделался несносным болтуном, – доверительно сообщил Арамису Планше, – порою может полминуты говорить без умолку. Но всё равно тут очень тоскливо. Хорошо, что вы приехали, монсеньёр. Отчего же вас так долго не было? Ох, простите…

– Не извиняйся, Планше.

Я и в самом деле припозднился: к сожалению, письмо д’Артаньяна дошло до меня совсем недавно.

– Хозяин писал вам? О господи, ну да, конечно, писал! Как мне, дураку, в голову не пришло? Он, верно, написал, чтоб вы тут не забывали нас. Ведь это всё теперь – ваше.

– Нет, Планше.

– Ваше, ваше. И этот дом, и Брасье, и Пьерфон, и Ла-Фер, и…

– Милый друг, – мягко прервал его Арамис, – я приехал не за этим.

– Но не оставите же вы нас опять в одиночестве, сударь? – взмолился старик.

 – О, я знаю, вы не поступите так со мною и Гримо.

– Конечно, нет, добрый мой Планше. Я и явился-то сюда для того, чтобы устроить всё согласно желанию д’Артаньяна.

– Коли так, я спокоен: господин д’Артаньян не пожелал бы мне дурного. Ведь так, ваша светлость?

– Несомненно, он крепко любил тебя. А теперь скажи мне: где находится портрет Генриха Четвёртого?

– Короля Генриха? Так вы знаете о портрете, монсеньёр?

– Д’Артаньян писал мне о нём, – уклончиво ответил герцог д’Аламеда, – кажется, кисти Монкорне?

– Ей-богу, не знаю.

А ведь хозяин, никак, не только о нём, об этом господине Монкорне, писал вам, верно, сударь? Ведь в письме и обо мне сказано, так?

– О, разумеется, и о тебе, и о Гримо, – не сморгнув солгал Арамис, глядя на молчаливого слугу Атоса, склонившего белую голову в знак признательности, – д’Артаньян призывал меня позаботиться о вас обоих.

– Слава богу! – с жаром вскричал растроганный Планше.

Честный пикардиец забыл уже, как несколько минут назад герцог неподдельно удивлялся его присутствию не только в доме, но и на этом свете вообще.

О нём взялись позаботиться – и он был счастлив этим.

– Так как же портрет? – напомнил Арамис.

– Ах, да он же висит в кабинете графа.

– В самом кабинете, вот как? – переспросил несколько озадаченный прелат.

Он-то скорее ожидал увидеть пресловутую картину в одной из галерей или над лестницей – в таком месте, где тайник меньше бросается в глаза.