Тополь

А вы кто будете?

Он помедлил с ответом.

– Эйнин, из кузнецов я, – произнес он словно бы нехотя.

– Эйнин? – переспросил я, – мне довелось слышать о вас от Конана-трактирщика. Рад знакомству.

Кузнец побагровел. Его лицо мгновенно сменило отстраненное выражение на бешеное.

– И что же вам сказала эта гнида?

– Обойдемся без оскорблений, господин кузнец. Конан, хотя, как вы догадываетесь, и поведал мне о ваших несчастьях, но поведал, как друг, не обвиняя вас, а сочувствуя. И я, поверьте, не собираюсь ни смеяться над вами, ни обвинять.

Я бы хотел помочь вам.

– Это как же?

– Могу я спросить вас, зачем вам понадобился Мадок?

– Известное дело, работу спросить хотел. Он же недавно на Утесе-то. Может, и не слышал пока… про меня.

Я посмотрел ему в глаза и отчетливо произнес:

– Теперь это уже не важно, потому что мне нужен в помощь человек с рабочими руками, и, как полноправный распорядитель читальни, я готов нанять вас за дюжину монет в неделю. Кроме того, я предлагаю вам и вашим детям жилище на втором ярусе – места там полно.

Но все это при условии, что с этого часа вы бросаете пить. Ваше слово?

Эйнин уставился на меня с каким-то детским изумлением, изумлением нашкодившего ребенка, которому вместо порки подарили игрушку, изумлением голодающего, которому дали хлеба вместо тумака, изумлением тяжело больного, которому пообещали выздоровление. А затем кузнец протянул мне свою шершавую ладонь.

V

И, наконец, верный поворот нашелся. Лишь теперь я с уверенностью мог заявить, что оказался на своей улице.

Уже дважды до того я дал маху и извел уйму времени почти вслепую блуждая по изворотливым нитям, так хитро сплетенным пауком-городом. В продолжение пути скромные возможности моей лампы принуждали меня спотыкаться о колодцы и цепи, норовили обречь на падение в погреб или попросту на купание в грязи. Но что поделать? Не такова ли участь бодрствующего, прокладывающего дорогу по обители спящих?

Рваные песни пьянчуг, бряцанье замочных скважин, запоздалое цоканье копыт и даже разъезды всадников затихли, оставив меня наедине с хлюпаньем собственных сапог.

Эта улица так и не была вымощена ни камнем, ни щебнем, значит, мои ноги касались той же земли, что и двенадцать лет назад. Даже в кромешной тьме я чувствовал нечто неуловимо знакомое в громоздящихся рядом окнах и вывесках. Я не мог заглянуть в рамы или вглядеться в знаки на щитах, но смело указал бы местоположение каждого.