Темные искусства

Есть такой шанс.

Он шагнул к столу Рида и набросал тому записку с просьбой провести химические пробы как можно скорее. Затем мы отправились в Морнингсайд.

Я был расстроен, что осмотр тел не пролил свет на дело; впрочем, я еще не знал, что вскоре наше расследование превратится в еще более запутанную головоломку.

7

Стоило нам выйти наружу, как трое газетчиков, несмотря на так и не прекратившийся ливень, преградили нам путь, словно стая голодных стервятников.

– Это вы расследуете дело об убийствах в Морнингсайде?

– Что вам сказала цыганка?

– Думаете, это дело рук демона, инспектор Девяти…

Макгрей вытянул руку в сторону одного из них: кончик его пальца и нос репортера разделяло всего полдюйма.

Макгрей невозмутимо зашагал дальше, я подозвал ближайший кеб. Не успел я запрыгнуть внутрь, как один из писак дернул меня за руку, лепеча какой-то бред про смерти в ночь на пятницу, тринадцатого.

Макгрей схватил его за воротник и отпихнул в сторону, оттеснив им, как тараном, его коллег. Мы одновременно влезли в коляску.

– Пятница, тринадцатое! – с негодованием проворчал Макгрей, пока экипаж набирал скорость.

– А что? Ты тоже думаешь, что это бред?

– Конечно, это чертов бред! Катерина выбрала этот день из-за фазы Луны.

На это я ответил лишь вздохом, а возничий повез нас на юг.

Когда мы доехали до Морнингсайда, дождь припустил еще сильнее.

Дом Гренвилей стоял в конце Колинтон-роуд, сразу за ее пересечением с Напьер-роуд. То была самая окраина Эдинбурга – место, где разбогатевшие выскочки ныне воздвигали для себя особняки.

Дом окружали обширные владения, а границы их были размечены высокими платанами, все еще в густой листве, так что с дороги поместье совсем не просматривалось. Спрашивать у соседей, не видели ли они чего-нибудь, не было смысла.

Кеб заехал в ворота и повез нас мимо заросших лужаек. И тут издалека до нас донесся звук, тонкий и протяжный, раздававшийся с равномерными промежутками. Только когда кеб остановился возле дома, мы поняли, что это выл изможденный пес.

Бедное животное, промокшее до костей – огромный черный мастиф, – сидело возле главного входа и испускало душераздирающие стенания в адрес неба.

Я вышел из кеба, ступив прямо в коричневую лужу, и раскрыл зонт.