Куратор

От слов сочувствия Лайонела переполнило облегчение.

– Верно, – сказал он.

Беллоу вынул из пиджака вторую фляжку и постоял, пристроив руку на край ванны. Края ватных комков, торчавших из ноздрей Беллоу, трепетали от его дыхания. Он хмыкнул, указывая на ярко-зеленую жижу:

– Не стал бы я пробовать эту живительную влагу, даже на спор. За все деньги мира не стал бы.

– Да уж, – согласился Лайонел.

– Вот тебе и да уж, – Беллоу выпил. Беспощадный свет висячей лампы заливал труп Йовена. Корабль поскрипывал.

Лайонел вдруг подумал о реке за стенками трюма, катящей свои воды к океану, и услышал собственный всхлип.

– Ты готов идти?

– Почти. – Беллоу убрал фляжку. – Вот только спрошу его кое о чем.

Сынок члена правительства нагнулся над телом, почти касаясь носом кончика носа Йовена:

– Я одно хочу знать: ты сожалеешь?

– Ты что делаешь? – Слова Лайонела прозвучали негромко, словно он боялся, что Йовен проснется. – Перестань!

Если Беллоу и слышал его, он не подал виду.

Ватные концы раздувались, когда он засопел сильнее. Свободной рукой Беллоу взялся за губы мертвеца и, стиснув их так, что они выпятились, принялся возить их взад-вперед. Голос, которым Беллоу озвучил якобы ответ Йовена, вышел брюзгливым и ноющим:

– О да, о да, я о-очень сожале-ею, о-очень!

Беллоу поднял налитые кровью глаза:

– Что скажешь, Лайонел? Принять нам его извинения?

– Пожалуйста, – проговорил Лайонел. К горлу у него подступил комок, во рту появился вкус выпитого ранее.

Беллоу прищелкнул языком.

– Нет, я этого сделать не могу. Такое быдло всегда уверено, что раз у него в карманах начало побрякивать, так сразу в благородные угодил, хотя это всего-то слепая удача. Повезло ему, ясно? Ты должен радоваться, что тебе так свезло! В моче моего папаши больше благородства, чем в тебе. – Беллоу вынул из кармана опасную бритву и открыл ее. – Сейчас зуб возьму на сувенир, и мы покинем этот плавучий отстойник.

?

Миновала полночь, когда ушли последние зеваки и смотритель, которого звали Зейнс, поднялся на борт и нагнулся втянуть сходни.

На сходнях сидел кот. Драгоценные камни в его ошейнике сверкали в ночи. Кот был черный, с белой манишкой и белым подбородком. Он сидел аккуратно и выжидал.

Зейнс уважал старую религию. Он снял фуражку и отступил в сторону.

– Будь благословен, друг.

Кот взбежал на борт, не удостоив Зейнса взглядом, пересек палубу и исчез за дверью рубки.