Капли звездного света (сборник)

Да, но Костя еще не пришел в себя, третий уже день, и если…

– Вот я и дома, – сказала Лариса, оборвав цепочку моих бессвязных «если». Дом был большой, старинный, мы стояли у подъезда, и мне на миг показалось, что там, в темноте, не узкая лестница с выщербленными ступенями, а провал, пустота, дорога к иным мирам. Иллюзия исчезла – не нужны Ларисе звезды и дорога в пустоту, ей нужна земная устойчивость. Семья, дом, работа. Обеды, штопка, подруги. Книги по вечерам. Кино, театр. Дети. Как у всех.

– Все хорошо, – сказал я уверенным тоном.

 – Утром Костя будет уже рассказывать свои истории.

– Ты думаешь?

– Конечно. Передай ему привет. Скажи: Юра не смог прийти потому, что занялся теорией инкревидения. Герой переутомился, а мне придется подводить под его подвиги научную базу. Так и скажи этому… инкревизору.

– Кому? – слабо улыбнулась Лариса.

Я повернулся и пошел, помахав рукой на прощание. Я знал, что она стоит у подъезда. Не потому, конечно, что смотрит мне вслед, а просто ей не хочется сейчас домой, где опять всякие мысли и одиночество.

Дочка, наверное, давно спит…

– Запомни, Лариса! Инкревидение!

Я побрел, не разбирая дороги, потому что улица была мне незнакома, спросить не у кого, да и не хотелось возвращаться к Валере, в его прекрасные лепные хоромы, где мама и папа, и брат с сестрой, и бабушка с дедушкой, и сам Валера со своими вопросами: что, как, почему, и что врачи, и отчего он так, бедняга… Но больше идти мне в этом городе было некуда, и я повернул назад, к больнице, каким-то чутьем узнавая дорогу, сворачивая теперь только вправо и ни разу не вернувшись к дому Ларисы.

Вдали от фонарей останавливался и смотрел в небо. Звезды для меня оставались такими же, как всегда, газовыми шарами с заданной центральной плотностью и переменным индексом политропии. Я завидовал Косте. Завидовал даже не удивительной его способности, а неистовой увлеченности, с какой он стремился увидеть невидимое.

Огромный, в два квартала, корпус больницы вырос передо мной, я ткнулся в узкую калитку, и, конечно, меня не впустили.

Я даже не смог отыскать окна палаты, где лежал Костя. По внутреннему телефону позвонил из проходной дежурному врачу, услышал прежнее «без перемен, но вот-вот…».

Тогда я сел за полированный, будто директорский, стол вахтера, потеснив банку сгущенки и потрепанный томик Есенина, разложил Костины тетради ("Ради Бога, забирайте, Рывчин, мне это не нужно, – сказал тогда Саморуков.