Путешествие в Ятвягию

Никто из пленников не бился в рыданиях, не нападал в отчаянии на охранников, не прыгал в воду.

Где-то пополудни корабли с плотами пристали к берегу и простояли до вечера.

– Что случилось? – спросил Патрик одного из корабельщиков.

Тот что-то буркнул вместо ответа и отошел в сторону, но другой ответил:

– Быстро плыли. До Дорогичина осталось два поприща.

– И что же с того?

– Кормчий хочет пройти мимо Дорогичина ночью.

– Разве этот город не во власти Владимира? – удивился Патрик.

– Нет, это город Льва. Кто ведает, что придет его людям в голову? Вдруг захотят осмотреть или задержать нас.

– Я думал, владения Льва далеко в горах.

– Лев владеет тем, чем владел его отец Даниил, а Владимир – тем, чем владел его отец, Василько, брат Даниила. А Дорогичиным прежде владели Божии дворяне[46 - Божии дворяне – так на Руси называли крестоносцев. В данном случае имеются в виду рыцари Добжинского ордена.]. Их изгнал из этой земли Даниил, поэтому и город был его, а теперь – Льва, хоть и далеко от его владений.

И застава[47 - Застава – сторожевой отряд.] там его сидит. А люди его делают, что хотят.

Патрик со Стегинтом переглянулись.

В третий день корабль достиг Берестья, причалив к рыночной пристани, которую так хорошо помнил Стегинт. Деревья в окрестностях города начали желтеть, роняя на воду первые листья.

На княжьем дворе один из слуг узнал Патрика и предложил путникам пройти в поварню.

– Иди, – сказал Патрик Стегинту, – а я буду ждать князя, чтобы не пропустить его.

– Я принесу тебе чего-нибудь, – сказал Стегинт.

Его не первый раз удивляло равнодушие, с которым Патрик относился к еде. Поначалу Стегинт находил этому разные объяснения. Патрик – старик, и ему не надо много есть. Патрик и сам по себе не худой, и значит, дольше может терпеть голод. Под многочисленными складками своей одежды Патрик прячет еду, которую тайно ест, – поэтому, догадался ятвяг, христианские вайделоты и носят такую просторную одежду.

Но со временем Стегинт стал осознавать, что все эти объяснения ошибочны, и голод, который испытывает этот иноземец, такой же настоящий, как и у него. По мере этого осознания Стегинт поневоле стал проникаться уважением к выдержке иноплеменника. В его душе зародилась даже зависть. Ему хотелось выглядеть таким же мужественно-равнодушным к голоду. Но когда голод наступал, он оказывался сильнее зависти.