Дерево уккал

– Представьте себе, господин Горсей, – возмущенно жестикулируя говорил монах, – в Старице после аудиенции царь Иоанн устроил пир в мою честь и произнес целую речь о том, что папа – главный пастырь всех христиан и наместник Христа, а потому вся Русь хотела бы подчиниться его власти и вере.

– И Вы, мессир Поссевино, наверняка весьма тому обрадовались, – усмехнулся англичанин. – Иезуит, проявляющий ребяческую наивность? М-да…

– Но ведь я не знал русский язык, не мог верно уловить интонации! Как же можно было иначе понять царские речи?!

– Ну, ну, почтеннейший, любовь царя к юродству не секрет.

Да и всегда стоит принимать во внимание, что его бабка Софья, византийская принцесса, воспитывалась в Италии именно вашей братией. Разговор о вере за пиршественным столом должен был бы зародить в Вас некоторые сомнения.

– Должен, должен. Но головокружение от успехов… Я сообщил папе радостную новость и вернулся в Москву, предполагая, что дело сделано. И тут начались неурядицы. Обсудить наедине вопрос унии царь отказался, но предложил провести дискуссию в Кремле в присутствии бояр и служилых князей.

Всего собралось человек сто.

– Ага, боюсь даже представить, что случилось дальше.

– Сначала вроде ничего особенного. Иван Васильевич сказал, что уважает мою позицию, но поскольку он уже стар и готовится к смерти, веру менять не готов. А какая вера истинная, то решит Господь в день Суда.

– Ловко, однако, он Вас провел, уважаемый.

– Дальше хуже. От него посыпались возмутительные и неуместные вопросы: почему папа сечет бороду, почему носит крест ниже пояса, пристойно ли носить крест на туфле и так далее.

Затем заявил, что носилки, на которых папу носят во время торжественных шествий, не облако, носильщики не ангелы, а сам папа не Христос.

– Справедливо.

– Чем ерничать, лучше дослушайте, чем дело закончилось. Говорит, ежели папа не по Христову учению и не по апостольскому преданию живет, то он волк, а не пастырь. Ну тут я и замолк.

Коли уж папа волк, сказать мне больше нечего.

– Конечно, нечего, правда глаза колет.

– Ой, Вам ли говорить? Царю московскому все одно: яко латина прелесть, тако и люторы тьма.

– Так ведь и королеве все одно, господин иезуит, – разведя руками ответил англичанин, – лишь бы торговать пускали. За вашей религиозной непримиримостью нет будущего, потому вы проигрываете на каждом шагу. Рим окончательно и бесповоротно устарел, мессир Поссевино.