Жестокий маскарад (сборник)

Не хуже помнила она Петербург, Париж, Цюрих, Харбин и ещё десятки городов. Правда, по ней предположить такое было трудновато. Высокая старуха с явно намеченными чёрными усиками сидела в глубоком плетёном кресле, не отрывая взгляда от вязания. Осколок прошлого, растерявший почти все связи с жизнью, живущий одними воспоминаниями. Сидящий напротив усатый мужчина средних лет в модном костюме из мелкого вельвета знал, насколько обманчиво такое впечатление.

– Циркуляр Совета Артели расплывчат, Павел Павлович, – заметила старуха, ни на секунду не прекращая своё кропотливое занятие.

Собеседника она называла настоящим именем, а не артельным псевдонимом «Учитель», причём выговаривала имя полностью, не сокращая до «Пал Палыча». Да и он не звал собеседницу «Белоснежкой» – хотя бы из-за вопиющей нелепости этой клички в приложении к несколько мужеподобной пожилой даме.

– Главное мне велено передать на словах, Мария Николаевна, что я и сделал, – отвечал мужчина, блестя очками в золотой оправе. – Артель не может не вмешаться – противник уже проявляет интерес к этому делу.

– А вы способны поручиться, что это не его операция? Уж слишком невероятные обстоятельства – этот чёрт, которых и в Японии-то уже не осталось, убивает здесь, в Совдепии, в Москве…

– Ниндзя в Японии есть до сих пор, и немало, – почтительно возразил Пал Палыч. – Корни истории мы проследили, она правдоподобна. И рука Клаба не просматривается. Хотя их агентура проявила активность вокруг этих убийств, очевидно, что противник тоже понятия не имеет, в чём там дело.

Он погрузил серебряную ложечку в хрустальную розетку с вишнёвым вареньем, отправил его в рот, отпил чаю, осторожно поставил на круглый столик чашку из императорского фарфора и обвёл взглядом комнату. Тесная «двушка» в недавно сданном панельном доме сама производила впечатление осколка прошлого. Плавные линии мебели являли «модерн», причём, не современные подделки. Причудливый столик явно проектировал сам Васнецов, а пианино было настоящим «Циммерманом».

Тяжёлые бархатные шторы надёжно прикрывали от вовсю разгулявшегося на улице июльского солнца. На стенах висели пожелтевшие фото и картины. Палыч, большой любитель живописи, был уверен, что углядел подлинного Сомова, а вот насчёт Борисова-Мусатова засомневался. Между картинами в поэтическом беспорядке висели старая гитара, казачья шашка в серебряном окладе, деревянная кобура маузера с именной пластинкой. В углу перед божничкой теплилась негасимая лампада.