Лисий Хвост. По ту сторону холмов. Книга вторая

А ты попробуй полюбить какую-нибудь женщину без всего этого, женщину из плоти и крови. Хотя бы зимой тебе не будет по ночам так холодно, как сейчас.

Хару пожал плечами.

– Благодарю тебя, Мэргэн, за твои советы. Странный ты порой человек. То шутишь про коровье дерьмо, а то через минуту рассуждаешь, как мудрец.

Мэргэн улыбнулся и обнял друга. Так они и сидели, обнявшись за плечи, наблюдая, как их сыновья, разогревшиеся от бега за коровами, вновь бросаются в волны озера, чтобы на сей раз остудиться.

Принц Шика ни словом не обмолвился о сегодняшнем странном видении, посетившем его с сыном.

Дух Кицунэ хотел от них обоих одного: чтобы они отправились в большой мир, лежащий по ту сторону холмов. Всё это пока с трудом укладывалось в голове Хару.

II

Покои императорского дворца в Красном городе были погружены в темноту. В проходах через каждые двадцать шагов горела лампа или фонарь, но вот в самих палатах не было ни огонька. По заведённому при последнем императоре правилу с наступлением ночи свободно перемещаться по дворцу, его саду, и вообще всем помещениям на всей его территории могли лишь дежурные стражники, некоторые слуги, люди императорской крови, да те, кого Лун призвал лично.

Во всех этих случаях имелся письменный приказ со списком гвардейцев и прислуги, который менялся каждый день, либо же в разовом приказе государя проставлялось имя того, кого он желал немедленно видеть. В последнем случае дежурный офицер доставлял приказ означенному лицу и сопровождал его во дворец и обратно.

Почему Лун Ци Ши завёл этот обычай и заставлял всех придерживаться его, он и сам не смог бы внятно ответить. Его устраивала мёртвая тишина и темнота, которые воцарялись каждый день в его дворце с заходом солнца. Все ворота, все входы и выходы перекрывались, так что дворец превращался в тёмное и мрачное пятно посередине большого города, жизнь в котором не замирала и ночью. Редкие исключения случались в праздники и в дни приёма иностранных послов, но не чаще.

Император страдал меланхолией, в которую погружался всё глубже и глубже, не предпринимая значимых попыток выбраться из неё.

Порой он становился чувствителен даже к глухой тишине своей обители. Сон его делался короче и всё чутче, так что порой он, одиноко лёжа в постели, с радостью улавливал торопливые шаги слуги в проходе или храп задремавшего гвардейца за дверью своей спальни.

С того времени, как два года назад его жена отправилась к предкам, он чувствовал себя очень одиноко.