Война и мир солдата Панкрата. Сказка-фарс

В общем, всю дорогу невесело мне было: с одной стороны Педро Фуэнтес бубнит и на компьютере в игры играет, с другой – всякие тяжёлые мысли да самолётный мотор в голове гудят.

Поспал я, правда, чуток. Сморил меня всё-таки сон и снится, будто иду я по улице своего посёлка в генеральском мундире, орденами увешанном, а в руке несу чемодан с навоёванными деньгами. Нюрка моя из окна свесилась, удивлённо таращится и кричит:

– Ты чего это, Панкратушка, вырядился как клоун? Откуда только моду такую взял – в бабское бельё рядиться? Это тебя в твоей армии такому научили, что ль?

Хотел я на неё рявкнуть командным голосом пострашнее, чтобы своё место знала, а потом смотрю на себя: мать моя женщина! – а ведь я стою посреди улицы в бабьих колготах и в платье с рюшками, на которое погоны пришиты! И погоны уже не генеральские, а какие-то самодельные, не понять какого звания – на детском картоне карандашами цветными нарисованные.

А вместо военного чемодана, полного денег, в руке у меня мой собственный срам зажат, каким-то образом отдельно существующий. Держу я его как бы «за горло», а он мне весело так говорит человеческим голосом:

– Ну давай, Панкрат Акакьевич, помаши-ка мною как следовает во славу царя и Отчества! Маши, дружище, не жалей, у меня голова не закружится!

И от этих слов, сказанных собственным моим органом мне прямо в лицо, испугался я несказанно – до жути и дрожи в коленях испугался, отшвырнуть его от себя хочу, и в то же время бросать жалко – потому как моё это хозяйство, куда потом без него? И получается, что стою я с ним в руке посреди посёлка в полной неопределённости и машу туда-сюда, будто регулировщик на оживлённом перекрёстке.

А вокруг машины ездят, народ собирается, смотрят все, смеются, пальцем показывают…

Проснулся я весь в поту и волнении, а меня за плечо солдатики трясут:

– Вставай, Панкрат Акакьевич, – говорят, – Пора, подлетаем!

Встали мы все разом, ближе к дверям перемещаемся. Собачку, что с нами в секретную миссию увязалась, пришлось мне на руки взять, потому как в отдельности на неё парашюта не положено.

Один из пилотов для нас двери смело распахнул и сразу чуть наружу не вылетел от разгерметизации. Ухватился он за какую-то ручку, болтается на ней, ноги развеваются, посинел весь от кислородного голодания, бедолага. «Прыгайте скорее! – хрипит нам. – А то на земле у вас в группе один лишний окажется – мёртвый лётчик». Мы его пожалели и быстро все наружу повыпрыгивали. Я тоже, конечно, разбежался и сиганул.