Голова, полная призраков

– А что, собственно, плохого в этом, Марджори? Объясни, пожалуйста, – произнес папа. Мы понимали, что он не сердится, поскольку он всеми силами старался показать, что не злится.

– Все плохо.

Мама и папа переглянулись. Марджори умудрилась сделать так, что родители снова были заодно.

– Сегодня была тренировка?

– Изящный уход от темы разговора, пап.

– А что такого? Просто интересуюсь.

– Я сегодня была на приеме.

– А. Точно. Прости. – Раздражение сразу же отпустило папу, и он вжался в стул.

 – Как все прошло?

Тогда я абсолютно не понимала, о чем они говорят, и неведение сильно нервировало меня.

– Просто великолепно. – Поза и положение Марджори остались прежними, а вот голос ее ослаб и как бы улетучился куда-то, будто она вот-вот заснет. Но затем она повернулась ко мне и сказала: – Папа хочет, чтобы мы все помолились за то, чтобы когда-нибудь оказаться на небесах.

Я снова проверила, на месте ли ее письмо, и пообещала себе усилить меры безопасности в спальне.

Может быть, стоит подумать о детской присыпке на полу, чтобы отслеживать следы чужих ног.

Папа заметил:

– Вот это было ни к чему. Вообще, мама права. Мы можем обсудить это в другой раз…

– Мы поели, мы попили, червячка мы заморили, – сказала Марджори. Затем она засунула себе полпорции спагетти в рот, шуточно раздвигая набитые пастой щеки. Но никто не смеялся. Спагетти и соус вываливались у нее изо рта и стекали по подбородку вниз, обратно в тарелку.

Мама и я одновременно воскликнули:

– Марджори, ты ведешь себя отвратительно!

– Фу, гадость!

– Слушайте, я всегда старался уважать вас всех и не навязывать вам мою веру, так что…

– Пытаясь заставить нас молиться?

– Ну и что с того!.

. Вы должны уважать мою веру! – Папин голос теперь гремел громче, чем прежде его же барабанящие по столу руки. В груди у папы будто бы был запрятан рупор, от которого трещали стены и трясся фундамент. Он опустил голову и нацепил на вилку пасту.

Мне сложно было понять, что думает обо всем этом мама.

Обычно она не давала папе спуску за крики, и он сразу же извинялся перед нами. Сейчас же, не нарушив нашего общего молчания, мама сидела, опершись подбородком на сложенные руки, и смотрела на Марджори.

– Пап, а мы на самом деле говорили о рае сегодня. На приеме. – Марджори вытерла лицо тыльной стороной руки и подмигнула мне.

Папа перестал брать меня в церковь, когда мне исполнилось четыре года.