Юность Лагардера

Но кого он ожидал увидеть? Белокурого херувимчика? Щеголя из тех, по ком сходят с ума молоденькие дурочки? Кто знает…

Расположившись в бронзовом курульном кресле, на каких в Риме в дни торжества восседали отцы отечества, старик наблюдал, как его сын, сущий скелет в отрепьях, ходит взад-вперед по темной комнате.

Как это часто бывает – вечная история с сучком и бревном в глазу! – Сезар полагал, что сам он куда как хорош собой, и не замечал, что сын удивительно похож на него. Горожане были проницательнее.

Если не смотреть на разницу в возрасте и одежде – старик носил серое атласное платье и лакированные кожаные башмаки, – Антуан был вылитый отец, каким тот приехал в Гвасталлу двадцать лет назад.

Антуану еще не исполнилось и семнадцати, но он, несмотря на худобу, отличался ловкостью и изрядной силой. Отец же его подбирался к шестидесяти годам. Однако выглядел много старше, и те, кто не любил его, а таковые имелись в избытке, за глаза говорили: «От старика веет могилой!»

Сезар де Пейроль в своей жизни не ведал меры, когда дело касалось неиссякающих благ Италии: вина и красоток.

И он вволю насладился ими! Не развязывая кошелька, он мог пить лучшие вина из погребов герцога Гвасталльского, а положение доверенного лица при государе давало ему полную власть над женской добродетелью: интендант взимал поцелуями недоимки с налогов и пошлин…

После апоплексического удара, однако, он вынужден был подчиниться строгим предписаниям лекарей.

Он сумел обуздать страсти и отвратился и от Бахуса и от Венеры. Но за все приходится платить. Было уже поздно – за первым ударом последовал и второй.

Старик опять выкарабкался, но очень сдал. Тут-то он вспомнил, что оставил в Париже сына, и послал за ним.

– Вот из-за чего я велел вам без промедления прибыть из коллежа ко мне. Теперь вы приехали. Я доволен, – бесстрастным голосом проговорил Сезар.

При этих словах Антуан вздрогнул, перестал ходить взад-вперед по комнате и обернулся к отцу.

– Вы что-то сказали? – спросил он.

– Нет-нет, – отвечал больной, – я говорил сам е собою, вы не могли понять моих слов. Возьмите табурет, сын мой, и садитесь поближе.

Времени у меня в обрез. От любого усилия со мной может приключиться третий удар, и, как мне сказали, едва ли он меня пощадит. Поэтому я буду говорить прямо и кратко.

Наружностью, Антуан, вам не взять. Вы не красавец, отнюдь не красавец.