Избушка на краю омута

«Но мне страшно, Маша», – сквозь слезы шептала Лада, зная, что та уже не слушает ее. И все продолжалось по-прежнему, но внезапно закончилось одной из летних ночей, пугающих тягостной мертвой тишиной.

Лада проснулась от скрипа отворяемой входной двери. Сон улетучился мгновенно, сменившись ужасом. Кто? Вошел или вышел? Прислушалась – шорох какой-то в сенях. Потом вторая дверь хлопнула – та, что на улицу ведет. Она вскочила с постели и к окну метнулась. Как раз мимо него проплыла сутулая фигура матери в ночной рубахе и с вилами наперевес.

Куда это среди ночи идти вздумала? Зачем вилы ей понадобились? И вообще, не сон ли это? Мать уж год не вставала и подавно никуда не ходила после смерти отца. Не веря своим глазам, Лада побежала в материнскую спальню. Пусто. Смятое одеяло валялось на полу. «Маша!» – закричала она, бросилась в комнату сестры, попыталась растормошить ее, но та спала крепко. Тогда, боясь, что мать сотворит что-нибудь страшное, Лада выбежала на улицу. Белое пятно ночнушки маячило уже далеко, в конце улицы. Быстро же она идет! Лада припустила следом, но, как ни старалась, не могла ее не то что догнать, но даже хоть немного приблизиться. «Мама! Постой! Куда ты?» – кричала Лада, но отвечали ей лишь потревоженные собаки, мечущиеся за глухими заборами. Недоумевая, как матери удавалось так быстро передвигаться, она бежала что есть мочи, но расстояние между ними только увеличивалось, а белое пятно вдали уменьшалось. Вскоре оно совсем растаяло, исчезнув в ночи.

– Эй! Чего домой не идешь? – От тягостных воспоминаний ее отвлек знакомый голос.

В класс ворвалась Лариса – именно ворвалась, а не вошла. Она всегда так перемещалась, словно на пожар спешила, создавая вихри в воздухе. Определение «темпераментная» подходило к ней во всех отношениях: шумная, резкая и всегда как будто на взводе. И хотя класс был пуст, в нем сразу стало тесно от ее громоздкого, пышущего здоровым жаром тела, от громкого низкого голоса, от облака тяжелых сладких духов, от взмахов полных рук, которыми она сопровождала свою бронебойную речь, способную оглушить даже тугоухого. Лариса всегда говорила много, умудряясь при этом не сказать ничего существенного. Выслушать ее до конца было невозможно. Поначалу Лада вежливо терпела ее бессмысленные тирады, произносимые с таким апломбом, будто ничего важнее в этот момент быть не могло, но потом поняла, что хоть перебивать и некрасиво, однако это единственный способ превратить монолог в диалог.