Кот и тени. Сборник новелл и сказок

Он не разделял радости своего друга, даже не друга, а соседа по квартире, которую они снимали вместе уже второй год на самой обычной серой улочке самого обычного, забытого Богом, провинциального городка во Франции. На улочке, совершенно не предрасполагавшей к откровениям свыше, один вид ее, так казалось поэту, уже свидетельствовал о том, что ни разу светлая муза не залетала сюда. А между тем Анри умудрялся слышать в воздухе музыку, наигрывал и день, и ночь новые мелодии, ходил, витая в облаках своих грез, не замечая ничего вокруг! Поэт вынужден был признать – он сгорал от зависти.

Как и сейчас, когда печальный вальс наполнял комнату ароматами сада и шепотом листвы, когда звуки, пленяющие и завораживающие, струились из-под смычка. Каштановые кудри музыканта падали причудливыми прядями ему на лоб, и он, закрыв глаза, вальсировал по комнате со скрипкой, в такт рождавшейся мелодии, а поэта душило горе, и обжигала зависть. Да, этому счастью он завидовал. Тому, что Анри может проникнуть за завесу тайны, отринуть заботы и уйти в мир муз и торжества вдохновения. Музыкант кружился по комнате, заваленной листками из нотных тетрадей, книгами, бесконечными неоплаченными счетами, а скрипка пела и пела на тысячи голосов, увлекая душу в головокружительный полет. Прочь! Прочь! Прочь! Туда, где в морской дали чайки скрываются за горизонтом, а полыхающий закат утопает в белых барашках волн. И такой же закат полыхал вдали над лугами и виноградниками за серым и унылым городом, где жил поэт, лишенный вдохновенья, и жил музыкант, который слышал мелодии вечернего неба. Уже более часа Анри сидел, положив на колени толстую нотную тетрадь в потрепанной обложке, и писал, торопливо макая перо в чернила и рассыпая по бумаге бесчисленные причудливые кляксы. Он тихонько мурлыкал под нос мелодию, ту самую мелодию, заполнявшую собой воздух вокруг, которая звенела и рвалась в мир с кончика его пера, кружившегося в такт по нотным строчкам. А поэт сидел неподвижно на подоконнике, следил за соседом тяжелым взглядом и попыхивал трубкой, плотно зажатой в стиснутых зубах. Он жизнь бы отдал, лишь бы снова быть столь же счастливым, как год назад, когда была она – муза, смысл всей его жизни. Та единственная, которой посвящал он свои стихи. Вдохновенье покинуло Пьера в тот же миг, когда Муза, собрав чемоданы, громко хлопнула дверью, предварив свой уход скандалом.