БАМС! Безымянное агентство магического сыска

На счастье Настасьи, дом Оболенских был не более, чем в двух кварталах от жилища Фучика, а потому она могла быстро преодолеть разделявшее их расстояние пешком. Курьезная ситуация случилась лишь однажды – как раз сегодня – когда Шульц столь долго наблюдал за нею, что Настасье пришлось войти в дом и объяснять удивлённому ее появлением в доме слуге местных Оболенских, что она служанка, посланная господином Шульцем испросить у господина Оболенского разрешения навестить его дочь. Выскальзывая из дома своего однофамильца в глухую ночь, Настасья Павловна не могла подавить лукавой усмешки, представляя, как будет выпутываться из этого положения господин лейб-квор.

Незаметно вернувшись в дом Аниса Виссарионовича, будучи уже на подходе к своим покоям, Оболенская заметила, как дверь ее комнаты приоткрылась и обмерла от испуга. Неужто дядюшка заметил ее отсутствие? – только и успела промелькнуть в голове мысль.

Но вместо Фучика из проема двери выглянуло нечто, весьма похожее на пианино, только несколько более скромных габаритов.

Состояло оно полностью из клепанного железа, и даже клавиши, видневшиеся через приоткрытую, словно пасть, крышку, были выкованы из алюминия. В целом этот странный инструмент выглядел так, словно состоял из всего, что его создатель нашел на свалке.

Завидев Настасью Павловну, пианино с неожиданной для него резвостью выскочило из комнаты, бочком протиснувшись в проем, и, громко топая, понеслось навстречу Оболенской. Остановило этот акт дружелюбия лишь повелительное поднятие руки Настасьи Павловны, после чего рояль замер, словно зачарованный, так и не донеся вторую ножку до пола.

– Моцарт! – прошептала Оболенская со всей возможной строгостью, – ты слишком громко топаешь. Если привлечешь внимание слуг, Анис Виссарионович непременно узнает, что я привезла тебя с собой отнюдь не из любви к музыке.

Пианино тут же удивительно бесшумно прикрыло восторженно отворенную крышку-пасть и, деликатно поставив вторую ножку на пол, осело на паркет.

Послышался едва уловимый, но так хорошо знакомый Настасье Павловне, звук работающих шестерёнок и, когда Моцарт снова поднялся, Оболенская обнаружила, что теперь его ноги напоминают металлические куриные лапы. Прежде, чем она успела что-либо сказать, одна из этих лап приподнялась, нырнула в недра металлического корпуса и принялась рыться внутри бездонного, как всегда казалось Настасье Павловне, чрева.