Вкус к жизни

Вот уже третий месяц пошел, как все мы с нетерпением ждем вашу новую работу. Но воз, как говорится, и ныне там. Что же мешает вам сдать рукопись, наконец? Разве мы не перечислили вам аванс? Перечислили. Причем дважды даже. Мы трижды напрасно резервировали под вас полосы в нашем издании, а в прошлом месяце так вообще выпуск тиража задержали. Читатели в недоумении. Спонсоры волнуются. Поэтому в данной связи у меня к вам только один вопрос – Когда?

Гарниров отставил кружку и прочистил горло.

– Пьеса покамест в работе.

– Мы это уже слышали.

– Остались последние штрихи.

– И это нам тоже известно. Вы мне, пожалуйста, конкретику, конкретику дайте.

– На следующей неделе предполагаю приступить к контрольной вычитке пьесы…

Литератор блефовал. На самом деле он вовсе не собирался вычитывать пьесу. Потому как вычитать там возможно было всего четыре слова: «Акт первый, действие первое».

Но это была еще только половина беды. Вся же беда заключалась в том, что автор твердо знал нечто, о чем не подозревал больше никто на свете – маститый мэтр напрочь исписался.

Ни единой мысли, за последние полгода, ни единой строчки, ни одной паршивенькой буквы. Ничего!

– …И можете даже не сомневаться, что через месяц все увидят ее на страницах вашего уважаемого издания, – добавил Лев Николаевич убедительным тоном.

"Повеситься, что ли?" – мелькнула у него шальная мысль, когда он, галантно раскланиваясь, выходил из кабинета.

Расставшись с редактором, Гарниров, мрачнее тучи, направил свои стопы прямиком к двери с табличкой «WC».

В животе у него пронзительно урчало. То ли на нервной почве, то ли финики оказались несвежие.

Исполнив свое дело, он озаботился тем, о чем было бы уместней подумать еще накануне, но что он в своем потерянном состоянии как-то упустил из виду: «Есть ли вообще туалетная бумага в этой дыре?»

Гарниров растерянно оглянулся в поисках хотя бы завалящей газетенки, а еще лучше экземплярчика журнала «Наш век».

Но тут его блуждающий взгляд ненароком упал на урну, из которой торчал желтенький сальный корешок: «Опаньки, да это ж пьеса того никчемного писюка! Так вот где, значит, нашло свой последний приют графоманство.

Очень символично. Ну что ж, за неимением гербовой…»

Литератор вытащил двумя пальцами папку. Внезапно в нем проснулся профессиональный интерес или, если хотите, профессиональная ревность, и тогда он, устроившись поудобнее, углубился в чтение.

Так незаметно пролетели полчаса.