Бесконечная практика

Моего второго товарища, который нес за спиной круглое нечто в чехле, звали Александр, лодочник указал нам с ним вдвоем оставаться на корме, чтобы сбалансировать ход судна.

– Результат того, что произойдет сейчас, мы будем наблюдать на дистанции в десять, может, в двадцать лет, – нарушил напряженное молчание Сергей. Он сидел на носу лодки и, казалось, разговаривал не с нами, а с кем-то скрытым за пеленой тумана.

– Ну это ты загнул про десять-двадцать лет, честно говоря, я надеялся, что пораньше, – отозвался Александр, – но если и правда все получится так, как ты говоришь, то можно и подождать, что ж поделать…

– Через двадцать лет мне будет больше сорока и с некоторой долей вероятности я буду иметь семью, детей, вот это все, – пробурчала я себе под нос.

Мне казалось, что после сорока жизнь заканчивается.

– Человек, сажающий семечко дерева, осознает, что никогда не сможет сидеть в его тени и наслаждаться его плодами. Если уж ты заговорила о детях, – Сергей отвлекся от своего невидимого собеседника, и теперь его взгляд блуждал по сторонам, как будто в поисках новых слушателей, – считай, это для них мы строим мир, все бонусы которого будут доступны только их поколению.

Но игра стоит свеч, это я тебе гарантирую, – с воистину игровым азартом изрек Сергей, на этот раз обратившись непосредственно к нам.

Какая игра и каких таких свеч она мне будет стоить, пока было решительно неясно, но очевидно было одно: цель нашей ночной вылазки с каждым пройденным метром мерцающей темной массы воды неумолимо приближалась.

Я перегнулась через борт лодки, вперила взгляд в толщу воды и долго смотрела, не моргая. Я понимала, что смотрю в глаза самой смерти, но не той сутулой, пристыженной, пропитанной кислым запахом старых советских квартир с желтыми обоями в разводах, встретив которую на улице в Москве, люди испытывают отвращение и отводят взгляд. В Москве не умеют умирать. Нет, здесь смерть была богиней, к которой люди шли с распростертыми объятиями.

После нескольких минут моих наблюдений я поняла, что река изменилась.

Вода уплотнилась до состояния расплавленного мазута, и теперь рябь на ее поверхности казалась не побочным эффектом дуновения западного ветра, а результатом титанического внутреннего напряжения в теле гигантского существа, по спине которого перемещалась наша лодка. Мышечное усилие разорвало гиганта на тысячи кусочков, и теперь каждая волна казалась самостоятельным существом со своей волей и разумом.