Сердце кугуара

Двенадцать?

Ева перевела хмурый взгляд на часы. Уже одиннадцать двадцать! Потом посмотрела в зеркало, откуда вынырнула бледная особа с помятым лицом, всклокоченными волосами и мешками под глазами.

Господи, ну и видок! Она проспала почти до обеда, что не мудрено, учитывая ночь, проведенную за бутылкой мартини. А теперь у нее не осталось времени даже на душ.

Ну, уж нет, в таком виде она точно не покажется на люди. Любой, кто увидит ее, сразу поймет, что с ней что-то не так. А ей сейчас меньше всего нужно пристальное внимание.

– Извините, – произнесла она в трубку, – но я не могу принять приглашение господина Каховского.

– Но… – голос администратора на секунду утратил невозмутимость.

Ева твердо его прервала:

– Передайте ему, что я сожалею, но встречу придется перенести.

Глава 8

Бросив трубку, Ева приняла пару таблеток шипучего анальгина и вернулась в кровать. Шторы на окнах были опущены, солнце сквозь плотную ткань не проникало, поэтому в номере царила приятная полумгла.

Девушка легла на спину, положила руки под голову и уставилась в потолок. В голове понемногу прояснялось, вчерашние события обретали четкость, а вместе с памятью возвращался и здравый смысл.

Итак, вчера она стала свидетелем убийства. Это раз. У нее на руках вещь, за которую убивают не глядя – это два. Глава резервации Химнесс покрывает убийства и сам в них участвует. Это три. А еще, одна глупая блондинка застряла здесь на неопределенное время.

Ну что ж, Ева, ты в дерьме по самые уши.

Сделав такой невеселый вывод, Ева перевернулась на бок и согнулась калачиком. Теперь, когда проблема обозначена, надо найти способ ее решить. Вот только каким образом? Отсидеться в номере? Да, это лучший из вариантов. Она здесь совершенно одна, нет никого, к кому можно было бы обратиться за помощью…

На секунду мелькнуло воспоминание о приоре Каховском. Кажется, он всерьез заинтересовался ею и почти откровенно об этом вчера сказал…

При мысли о нем вспомнилось и его загорелое мужественное лицо с ежиком светлых волос и чуть прищуренными, будто смеющимися золотисто-медовыми глазами.

Вот только эти глаза не смеялись, когда он смотрел на нее. Их взгляд был цепким и пристальным. Он проникал в самую в душу, точно хотел выведать все самое тайное, спрятанное на дне души даже от самой себя. В первую очередь от себя.

Каховский так пугающе смотрел на нее тогда, за столом, когда говорил, что будет ее иметь.