Голод

Внезапная странная спутница шагает рядом, я исподволь разглядываю ее. Одежда новая, очевидно качественная, но тут и там на ней отпечатаны свидетельства сложного жизненного пути – рукав надорван, а на боку след подошвы.

Смоляно-черные густые волосы стянуты в сальный хвост. Когда-то красивую фреску лица не окончательно замалевала известью ее разбитная жизнь. Раскосые восточные глаза выщурены опухшими веками, правая бровь перечеркнута белесым шрамом. Возраст определить сложно, одутловатость черт обезличивает, делая незнакомку похожей на сотни питерских маргиналок.

Одна из многих со дна. Но что-то заставляет приноровиться к ее нечеткому шагу, мне хочется заглянуть дальше избитого фасада, хочется открыть книгу ее дней и прочитать, собрать из обрывков бессвязных мыслей историю. Понять, что было, было ли, была Ли…

– Знаешь, когда-то я была Лилечкой…

Лилечка

«Малышка моя, Лилечка, ты когда-нибудь поймешь и простишь. Так будет лучше для всех». – Мокрое материнское лицо прижимается к щекам.

Торопливые слова порхают вокруг девочки мотыльками. Неожиданная родительская ласка немного пугает, но больше будоражит. Это похоже на игру, и малышка смеется, уворачиваясь от матери. Нос щекочет запах сигаретного дыма и водки. «Смотри, Борька сейчас от тебя спрячется, а ты его ищи. Когда найдешь, все будет хорошо». – Мама уносит вглубь квартиры облезлого плюшевого щенка. Хлопает дверь. «Прятки!» – ликует девочка и ковыляет по полутемному коридору. Ей надо найти Борьку, чтобы все стало хорошо.

Когда дверь вскрыли, Лилечка уже не кричала. Голодным зверьком она тихо сидела в углу, вцепившись в грязную игрушку.

«Подумать только, такая кроха, пять дней наедине с холодом и голодом просидела. Лилечка, дай, пожалуйста собачку, мы ее помоем». – Нянечка пытается разжать маленькие руки. «Боря-а-а, Боря-а-а-а!» – заходится девочка, в черных глазах плещется ужас, словно щенок – ее спасательный круг и без него она потонет.

«Отойдет, ничего, – бодрится нянечка, – много их тут таких».

Не отошла. Росла жесткой, бескомпромиссной, шла в отмах, не дожидаясь, когда нападут. «Во, смотри, – Лиля тычет пальцем в шрам на брови, – рассадили в детдоме! Да я первая всегда выеживалась, чтобы боялись!» Природная моральная легкость и широта души позволяли украсть и тут же все спустить на ништяки для своих.

Расцветала восточным зноем, скулатила лицо, жгла холодным прищуром.

«Бедовая девка», – вздыхали няньки.