Чужестранцы

Усмехнувшись словосочетанию «чертог кур», Вана отметил про себя, что, видимо, не только шрифт, но и содержание книг с поверхности, которые читал нелюдь, было весьма и весьма старомодным.

«Все еще скрываю от наставника эту тетрадь.

До каких же низменных глубин пал Народ!

Запись третья (сбивчивым почерком).

Мне кажется, что мир треснул. Наша ночная вылазка оказалась неудачной. Собаки подняли переполох. Наставника ранили трезубым копьем в живот. Не знаю, в моих ли силах его спасти. Мы ушли слишком далеко от старых стоянок.

Боюсь, что Наставник не дойдет.

Будет ли рациональным его добить?

Запись четвертая.

Вывожу эти строки дрожащей рукой. Я сам принял свой венец Последнего. Наставник пал от моего удара. Он долго мучался и, наконец, заслужил свой, обретенный в Пустоте покой. Весь вчерашний день он бился в лихорадке. Рациональные принципы, остатки величественного скелета Народа… Нет смысла расходовать драгоценные припасы на бесполезные части общества. Ампутация.

Вот что я совершил.

Хотя я все еще испытываю сомнения. Это неправильно. Алгоритмы, поющие внутри головы, говорят, что не должно быть сомнений. Путь Народа, путь отбросивших душу, их не предполагает. Есть только эффективность. И долг.

Мой долг – долг Последнего.

Почему же люди так ненавидят нас? Почему просто не могут занять свое справедливое место в мире? Наверно, в этом есть что-то глубоко свойственное ничтожным, отжившим свое алгоритмам существование. Вся парадигма человечества давно должна была смениться чем-то новым.

Впрочем, теперь все эти размышления не имеют ровным счетом никакого смысла. Разве что кто-то в будущем решит повторить судьбу и незримый подвиг Народа перед непрерывным законом развития всего сущего… Но тогда, полагаю, они должны будут до всего дойти сами.

Странно, кажется, я очень сильно изменился за прошедший день. Возможно, лишь теперь все, заложенное в меня наставниками и теми, кто был прежде, наконец дало всходы. Наверно, лишь теперь я работаю правильно, как нужная деталь в механизме.

Последняя деталь, все еще вращающая шестерни.

Рука теперь совсем не дрожит.

Я – Последний. Возможно, именно в этом и заключается мое следование. Сидеть во мраке пещеры и ковырять угольком, оставшимся от лучины, летопись последних дней Народа.

И все-таки – как же низко мы пали.

Запись пятая.

Заметил за собой, что со временем начинаю записывать все более и более сложные словесные конструкции.