Колыбельная для Волчонка

Стою на кровати, простыню в зубы засунула от ужаса: на моей кровати сидит Варнакова в одних трусах и как собака на меня смотрит: «Тихо, Лиза… Не бойся, Лиза». Это я, мол.

Я как идиотка подумала, бабе плохо. Ну, думаю, перепила на вечере и теперь помирает. Разбудить меня сразу не смогла, искала в темноте на ощупь.

– Что с вами? – говорю. – Врача вызвать?

А она:

– Лиза, ты мне так нравишься, ты такая хорошая, такая красивая, Лиза, я тебя люблю.

И за руку меня опять в кровать тянет. Можешь ты, Ирка, такое себе представить?

– Я тебя хочу, – говорит.

У меня глаза из орбит полезли.

– Это как это? – спрашиваю.

Она заметно воодушевилась (я же вопросы задаю) и начала объяснять, что мужчины – грязные животные, что они не могут понять тонкий мир таких прекрасных созданий, как я, что только она способна оценить мой возвышенный мир и любить меня бескорыстно, отрешенно и преданно. Меня, Ирка, так трясло, как в лихорадке, зубы стучали. Я ведь в свои двадцать лет и понятия такого не знала – «лесбийская любовь».

Стояла на кровати и смотрела на нее как на ядовитую змею, у меня волосы от ужаса шевелились.

А Варнакова совсем контроль над собой потеряла – стала подбираться ко мне и за ноги хватать. А сама шепчет и шепчет. И ягодка моя, и цветочек, и ты самая талантливая, и ты красавица моя. И звездой-то она меня сделает и в Москву увезет, а ежели я в Москву не желаю, то за границу.

Я ей говорю: «Если сейчас с моей кровати не уйдете – я в окно выпрыгну». И на подоконник встала. А ночевали мы на третьем этаже.

Может быть, и прыгнула бы. Но тут она немного очухалась. Стала меня умолять слезть с подоконника. Даже халат надела – прикрыла свои мощи. Я стою, глаза из орбит. Окно, сама понимаешь, открыто – июнь, жара ведь. Варнакова на колени бухнулась.

– Слезь, – говорит, – цыпочка моя, я пошутила. Уйду, не трону.

И поползла в ванную. Закрылась там. Я вещи похватала и в холл выбежала. Уже светало. До утра там просидела. Домой приезжаю, а там на моей кровати Рукавицын спит, моим халатом махровым накрытый.

Они, оказывается, всю ночь гудели, ну и спали все у нас. Потом все разбрелись, а Рукавицына оставили. Он глаза распахнул и воззрился на меня в глубочайшем недоумении.

– Ты, – говорит, – выглядишь, как после землетрясения.

Я в слезы, давай ему все рассказывать. Он принялся ржать. Посмотрела я на него и как дам по морде! Меня этот смех убил. Но Рукавицын не обиделся. Пошарил под кроватью, нашел бутылку водки открытую, налил себе и мне.