Догоняя правду

Хотелось убежать от несвоевременной откровенности, что теперь со всем этим делать? Обнимать, успокаивать? Говорить, что все будет хорошо? Не будет. У нас будет. Этот огромный бородач, бывший боксер, подающий надежды в спорте, просравший всю жизнь в барах, на разборках, этот громила, которого боялся весь город К. И кличку то ему дали какую, Годзилла. Отсидел. Вышел. Опять сел. Ни жены, ни детей. Все профукал.

Брат подошёл к двери, не дыша. Егор молчал. Вытирая слезы рукавом рубашки.

– Знаю, братишка, я и братом тебе не был.

Ничего путного не сделал. Оставлю после себя хрущ свой на окраине. Детям че – нибудь прикупите. Ты там кубки мои не выбрасывай, и медали. В коробочку сложи, а фотографии мои со спорта в альбомчике сожги вместе со мной. Пообещай.

Никаких крестов, вот этого всего мне не надо. И ходить на могилу, как повинность, с кислым лицом. Развей пепел над Окой. Чайки орут, пароходы с девчонками проплывают. Плёс у затона. Камыш шуршит. На Оке я с отцом рыбачил. Самое лучшее время. Там хочу быть.

? Руслан резко развернулся и рванул к старшему брату. Обнял его порывисто. Прижался лысой головой к груди.

– Все сделаю, брат, все сделаю. В лучшем виде. А может ещё....

– Эх, лысая голова, – огромная ручища огладила лысину, – не может......

– А может на речку, че там, пока все спят? – полысевший худой мужчина в синем костюме превратился в парнишку, того самого на велике. – Давай, – заговорщицки блестели его глаза, как тогда, когда они с Егором обокрали деда Макара.

– Однажды ты с таким же лицом сказал уже "давай".

А потом помнишь, что было?

– Брат, ну ты сравнил, – Руслан скинул пиджак, схватил штормовку с крючка отцову при входе, хотел было, отдать брату. Потом вспомнил размер старика и напялил пропахшую табаком куртку на себя. – Давай, вода ещё тёплая в сентябре, в своей иди, ты боров здоровый, не замерзнешь.

– Ты достал со своим этим "давай", до сих пор как вспомню ту воблу, живот в узел скручивает. Твоя идея была её стырить, да ещё, чтоб никто не узнал, сожрать.

Красивая она, висела на верёвке. Эх. Дед Макар тогда для острастки поорал вдогонку. Теперь – то понятно, что он её только вымочил в воде и развесил, жара ж была страшная, она сверху видать схватилась. А внутри то сырая. А ты все ешь, давай, так и должно быть. Ты воблы не хочешь? – Егор накинул ветровку и вышел из дома, пригнув голову под косяком.

– Может полотенце взять? А?

– С волосами и память вышла, – Егор выдохнул пар в ночной туманный воздух.