Свет погас

К числу первых, то есть тех, которые знали все входы и выходы до крайности бестолковых почтовых порядков военного времени, которые умели снискать расположение почтовых чиновников, войти в дружбу с телеграфистом и польстить тщеславию вновь произведенного штаб-офицера, когда сношения с прессой становились почему-либо затруднительными, принадлежал и господин, штопавший свои штаны, чернобровый Торпенгоу. Он являлся представителем Центрального Южного Синдиката в Суданской кампании как в Египетской войне, так и во всяких других войнах.

Орган этот не особенно гнался за точностью сведений и сообщений о числе атак или отступлений; он рассчитывал на широкую публику и требовал только живописного изложения и обилия мелких подробностей, потому что в Англии больше радуются рассказу о солдате, который, вопреки правилам субординации, нарушил строй, чтобы спасти товарища, чем донесению о двадцати генералах, трудящихся в поте лица своего над интендантскими заготовками. В Суакиме этот Торпенгоу увидел молодого человека, сидевшего на краю недавно покинутого редута, величиною со шляпный картон, и зарисовывающего кучу тел, еще валявшихся на песчаной равнине.

– Сколько вам платят за это? – спросил Торпенгоу; приветствие корреспондента все равно что приветствие странствующего торговца на дороге.

– Ничего, я работаю для себя, – отозвался молодой человек, не взглянув даже на говорившего. – Есть у вас табак?

Торпенгоу подождал, пока он кончил набросок, посмотрел на него и спросил:

– Что вы здесь делаете?

– Ничего; здесь дрались, вот я и пришел.

– И вы всегда так рисуете?

Вместо ответа молодой человек показал еще несколько рисунков.

– «Бой на китайской джонке», – пояснил он, показывая их один за другим, – «Штурман, зарезанный во время бунта на судне», «Джонка на мели у Хакодате», «Сомали, погонщик мулов, которого секут плетью», «Граната, разрывающаяся в лагере у Берберы», «Солдат, убитый под Суакимом».

– Хм! – промычал Торпенгоу. – Не могу сказать, чтобы я был большим поклонником Верещагина, но о вкусах не спорят.

А вы теперь делаете что-нибудь?

– Нет, я просто здесь для собственного удовольствия.

Торпенгоу окинул взглядом безотрадную картину выжженной солнцем местности и промолвил:

– Странное у вас представление об удовольствии, право. Деньги есть?

– Достаточно, чтобы прожить. Но вот что, если хотите, я готов делать для вас рисунки из военного быта.

– Мне это не нужно, но моя газета, быть может, пожелает их иметь.