Кровавое наследие

Наконец жвала, принесшие смерть змейке, растворились в лужице черной жидкости, мгновенно впитавшейся в песок, а наблюдатель в лохмотьях все продолжал смотреть, как останки грозного жука исчезают, будто пара капель дождя, тщетно мечтающих ублажить эту опаленную землю.

– Песчаный маггот. Слишком много развелось их вокруг. Всюду столько зла, – бормотал себе под нос убеленный сединами патриарх. – Слишком много зла даже здесь. Я должен быть осторожен, должен быть очень осторожен.

Старик миновал невезучую змейку и ее не менее незадачливого убийцу, направляясь к следующей дюне.

При приближении бородатого отшельника песчаный холм вдруг стал разбухать, становясь все выше и выше, обнаружив наконец дверной проем, ведущий, казалось, прямиком в преисподнюю.

Блеклые голубые глаза озирали гнетущий ландшафт. Престарелый человек содрогнулся.

– Столько зла… Я определенно должен быть осторожен.

Он шагнул вглубь проема. Когда старик скрылся из виду, песок немедленно начал сыпаться внутрь, с непостижимой скоростью заполняя пустоту, пока не осталось ни малейшего признака того, что здесь только что был вход.

Дюна снова вернулась к нормальным размерам, и ветры пустыни продолжили менять пейзаж, и змейка и песчаный маггот присоединились к бесчисленным злополучным обитателям пыльной забытой могилы.

* * *

Горы остались далеко позади, хотя, как он преодолел их и оказался так далеко, Норрек помнил лишь наполовину. В какой-то момент он потерял сознание от изнеможения, но доспехи, очевидно, все шагали и шагали.

Несмотря на тот факт, что все усилия в действительности не принадлежали ему, каждая жилочка в теле ветерана криком кричала, каждая косточка вопила, что сломана. Обветренные губы пересохли, а все тело купалось в поту. Норрек мучительно жаждал сбросить броню, освободиться, но он понимал безнадежность этих мечтаний. Доспехи делали все, что им угодно.

А сейчас он стоял на вершине гребня, глядя на первые за много дней признаки цивилизации. Унылый, подозрительный постоялый двор, место, больше подходящее разбойникам и бандитам с большой дороги, чем уважающему себя воину – такому, как он.

Однако опускалась ночь, Норрек едва не падал от переутомления, а латы, наконец, кажется, сообразили, что опять имеют дело со слабым человеческим телом.

Без особого желания он зашагал к зданию. У коновязи стояли три печальные лошади, и, по крайней мере, еще одна выражала свое недовольство в жалкой конюшне поблизости.