Время для звезд

Я попытался его укусить.

Он врезал мне еще сильнее и вновь попробовал запихнуть таблетку. Выражение его физиономии было тем же, что и при нашей первой встрече. Угрожающим.

– Да ешь, малец.

Я скосил глаза на Толстого.

– Съешь, – повторил он. – У тебя впереди пять очень плохих дней.

Я съел. Не потому, что послушался, а потому, что одной рукой мне зажали нос, а другой протолкнули таблетку в рот, когда я наконец его раскрыл. Жирняга поднес чашку воды; тут я не сопротивлялся, пить хотелось.

Тощий вогнал мне в плечо лошадиный шприц.

Я высказал все, что о нем думаю, а вообще-то, я такими нехорошими словами пользуюсь редко. Тощий, словно глухой, даже бровью не повел; Толстый хихикнул. Я перевел взгляд на него.

– Ты тоже, – простонал я слабо, – продажная шкура.

Толстый неодобрительно поцокал языком.

– Радуйся, что мы вам жизнь спасли. – И добавил: – Только это была не моя идея, – по мне, вы просто жалкие неудачники. Но хозяину вы нужны живыми.

– Заткнись, – сказал Тощий. – Пристегни его голову.

– Да пусть хоть шею свернет. Самим бы пристегнуться. Хозяин ждать не будет.

Тощий взглянул на часы:

– Четыре минуты.

Толстый торопливо закрепил мне голову ремнем, потом они оба поспешно что-то проглотили и вкололи себе. Я как мог наблюдал.

Снова я на пиратском корабле. Тот же светящийся потолок, те же стены. Они приволокли меня в свой кубрик. Их койки стояли по бокам, я был привязан к мягкой кушетке посередине.

Они торопливо забрались в какие-то тугие коконы, похожие на спальные мешки, и застегнули молнии.

И головы свои закрепили.

Мне это было неинтересно.

– Эй! Что вы сделали с Чибис?

Толстый захихикал:

– Слыхал, Тим? Ай да парень!

– Заткнись.

– Ты… – Хотелось покрыть Толстого на все корки, но уже путались мысли, каменел язык.

Я ведь собирался еще спросить о Мамми…

Все мышцы онемели. Навалилась страшная тяжесть, кушетка превратилась в камень.

Бесконечно долго я пребывал в полусне. Сначала меня раздавило; потом накатила боль, от которой хотелось вопить.

И не было сил.

Но боль ушла, как и все ощущения. Исчезло тело, осталось только мое «я» в чистом виде. Мне грезился абсурд, будто я застрял в каком-то комиксе – из тех, чьего запрета добивается Учительско-родительская ассоциация, – и его злобные персонажи всячески глумились надо мной.

Кушетка сделала кульбит, а ко мне вернулось тело вместе с головокружением. Через несколько веков до меня дошло, что мы проделали полупетлю.