Лебединая песнь

Куда мы отсюда отправимся?

Хэннен хотел ответить, но не нашел подходящих слов. У него перехватило горло. Он потянулся, чтобы опять закрыть окно, но президент твердо сказал:

– Не надо. Оставьте. Я хочу видеть. – Он медленно повернул голову к Хэннену. – Все кончено?

Хэннен кивнул.

– Сколько миллионов уже мертвы, Ганс?

– Не знаю, сэр. Я бы не беспокоился…

– Не опекайте меня! – неожиданно закричал президент так громко, что подскочил даже суровый капитан ВВС. – Я задал вам вопрос и жду на него ответа: точную оценку, прикидку, все что угодно! Вы слушали донесения.

Скажите мне!

– В Северном полушарии, – начал, дрожа, министр обороны, и стальная маска на его лице стала расплываться, как дешевая пластмасса. – Я бы оценил… от трехсот до пятисот пятидесяти. Миллионов.

Президент закрыл глаза.

– А сколько умрет за неделю, считая с сегодняшнего дня? За месяц? За полгода?

– Возможно… еще двести миллионов за следующий месяц, от ран и радиации. А потом… одному богу известно.

– Богу, – повторил президент.

По щеке у него скатилась слеза. – Бог сейчас смотрит на меня, Ганс. Я чувствую, что он смотрит на меня. Он знает, что я погубил мир. Я… Я погубил мир.

Он закрыл лицо руками и застонал.

«Америка пропала, – подумал он. – Исчезла».

– Ох, – всхлипнул он, – о нет!

– Думаю, пора, сэр. – Голос Хэннена звучал почти нежно.

Президент поднял мокрые глаза и остекленело посмотрел на черный чемоданчик на другой стороне прохода. Потом снова отвел взгляд и уставился в иллюминатор.

«Сколько народу могло остаться в живых после такого опустошения?» – мучил его вопрос.

Нет, лучше было спросить: «Сколько народу хотело бы после этого остаться в живых?» Потому что из докладов и исследований на военную тему ему было ясно одно: сотни миллионов погибших в первые часы – счастливцы. А те, кто останется в живых, будут завидовать мертвым.

«Я все еще президент Соединенных Штатов, – сказал он себе. – Да. И мне все еще предстоит принять одно решение».

Лайнер завибрировал, как будто ехал по булыжной мостовой.

На несколько секунд он зарылся в черные облака. Во тьме врывался в окна свет вспышек и шаровых молний. Потом самолет переменил курс и продолжил кружение, уклоняясь от черных столбов.

Президент подумал о жене и сыне. Пропали. Подумал о Вашингтоне и Белом доме. Пропали. О Нью-Йорке и Бостоне. Пропали. О лесах и дорогах, о лугах и прериях, о пляжах. Пропало, все пропало.

– Давайте, давайте все же приступим.