До последнего вздоха

Едва заметно ты киваешь и закрываешь дверь, отгораживаясь от парня и реальности, запирая нас внутри, и создается впечатление, что ты притворяешься, будто бы я дома, просто в другой комнате, будто бы все в порядке, хотя мы обе знаем…

Что это не так.

Ты съезжаешь по деревянной двери, а Август стучит снова,

и снова,

и снова,

но его стук не такой громкий, как стук моего сердца. Забавно, как бешено и исступленно бьется мое сердце – сердце призрака.

6

Мама,

я смотрю на тебя.

На тебе надета твоя рабочая форма, но твоя смена должна была начаться несколько часов назад.

С тех пор как пару лет назад тебя взяли кассиршей в продуктовый магазин, ты не пропустила ни одного рабочего дня. Но ты уселась на пол у двери и сидишь, прижав руки к вискам.

А еще ты не накрашена.

Ты всегда надеваешь маску, скрывая черные и синие пятна под слоями суперстойкой тональной основы Cover Girl. Ты наносишь тени, румяна, и при взгляде на твое лицо вспоминаются разноцветные восковые мелки Crayola.

Оно выглядит фальшивым.

Раньше я стеснялась тебя.

Стеснялась того, что ты так часто неискренне улыбаешься, что тональный крем и подводка скатываются и забиваются в морщинки у твоих глаз. Мне было стыдно за свое стеснение, потому что я знала, что за этой маской скрывается боль.

И вот я смотрю на тебя, на твое лицо без косметики, на глаза, опухшие настолько, что они кажутся закрытыми, на черно-синюю кожу, а не на пудру. Я подхожу к тебе ближе и опускаюсь на колени. Я не знаю, действительно ли я чувствую исходящий от пола холод, или это всего лишь мое воображение.

Я не понимаю, почему я так удивлена. Без косметики, без фальши ты выглядишь точно как я.

Бледная кожа. Веснушки. Глаза цвета шоколада.

И, словно дрожащее дыхание, сначала похожее на видение, ко мне возвращается воспоминание.

* * *

Это было так давно, но теперь я вспомнила. Кажется, мне было четыре. Я помню, как посмотрела в висящее в салоне зеркало заднего вида, увидела твои глаза и закричала:

– Мамочка, мамочка! У нас глаза одного цвета!

Ты широко мне улыбнулась.

– Да, дорогая. Шоколадные! У нас вкусные глаза-шоколадки!

И мне это понравилось. Глаза-шоколадки. У тебя был певучий голос. В нем не было гнусавости, но была выразительность, которая заставляла меня думать о сладком чае летним днем. Я все еще улыбалась, когда мы подъехали к дому и увидели припаркованный на подъездной дорожке старый «Кадиллак» модели семьдесят девятого года.