Знак чудовища

Шумели: кто хвалил гостя, кто сомневался в его рассказе, а кто и звал земляков сходить проверить: все ли так, как говорит чужак.

Сигмон сел, прислонился спиной к срубу колодца и отмахнулся от помощи деревенских баб, хотевших снять с него порванную одежду. Он положил меч на траву, подставил лицо солнечным лучам и прищурился. Тан не обращал никакого внимания на крики деревенских, ему было наплевать на все, кроме одного – он жив и на свободе. Кошмар последних дней отступал и уже начинал забываться: рассудок услужливо вычеркивал из памяти страдания.

Сигмон знал, что никогда не забудет того, что случилось, никогда… Но сейчас ему хотелось сидеть, подставляя лицо утренним лучам солнца, и ни о чем не думать. Он был готов сидеть так вечно.

Из блаженного оцепенения его вывел староста. Встав на колени, он одной рукой ухватился за плечо Сигмона, а вторую сунул ему под нос. В руке оказалась глиняная кружка. Его содержимое было настолько духовито, что у Сигмона аж слезы выступили. Он широко раскрыл глаза, принял кружку и единым махом выпил самогон.

Староста аж крякнул. Потом отнял опустевшую кружку и поднялся на ноги.

– Что встали! – заорал он. – Марш по дворам. Работать кто будет?

– Как он там? – крикнули из толпы.

– Живой! К вечеру очухается! Ну-ка, расходитесь, земляки. Приходите к ужину, там и поговорим. Косматый!

– А!

– Бери кумов, сходи к дому колдуна. Посмотри, как оно там. Может, чего дожечь надобно.

– Иду!

Сигмон ухватился за край колодца и поднялся.

Ему стало лучше. Самогон пробежался по жилам огнем, взбодрил, заставил сердце биться чаще. Хотелось дышать полной грудью, кричать от радости и петь. Хотелось жить.

Деревенские уже начали расходиться, поглядывая в сторону гостя, а староста стоял к нему спиной и беседовал с пятью крепкими мужиками, видно, кумовьями того самого Косматого. На крыльце дома стояла Мариша, жена старосты. Она прижимала к лицу платок, и ее плечи вздрагивали. Сигмон взглянул на нее и тут же отвернулся.

В животе урчало. Хотелось есть – жареный бараний бок подошел бы в самый раз. И пить. Самогон. Или хотя бы воды, холодной прозрачной воды – самой обыкновенной.

Оглядевшись, Сигмон нашел ведро, бросил его в колодец и закрутил ворот, выбирая цепь. Оно вернулось к нему, полное прозрачной чистой водой, такой, какая бывает только во снах. Курьер плеснул этой красотой себе в лицо, зажмурился от счастья, потом поднял ведро и припал к краю. Пил долго.