Рассветы Иторы

Брат Сонео, поясните профессору, где же вы сыскали сей драгоценный артефакт?

Снова все на него уставились. Зачем он вообще в это дело ввязался.

– Кхм, простите, я как бы…

– Да вы не стесняйтесь, излагайте, как есть.

– Это не экспонат основного репозитория, потому и номерных артикулов не положено.

Тут профессор Торнус буквально подпрыгнул:

– А ну давайте чётче, брат Сонео, что за второсортным материалом вы нам тут всем голову морочите!

Уф, как бы объяснить.

– Это из коллекции профессора Танно.

– Что вы там мямлите? Профессора Танно, основоположника оптического факультета, да и всей науки о свете, изобретателя цветографических пластинок? Как его работы могли не оказаться в основном репозитории!

Тут снова подал голос профессор Гиппарх.

– Если бы вы, профессор, не прогуливали жития отцов-основателей, вы бы знали, что до того, как стать профессором, Гвин Танно успел исколесить половину Средины, побывал и за Океаном, в Закатных землях, где цветографировал буквально всё подряд.

Большая часть этих пластинок – брак и мусор, которая им самим была определена как научного интереса не представляющая. Только у нас в репозитории с ними десятки сундуков валяются.

Профессор Торнус что-то пробурчал себе под нос, проследовав к препаратному столику и принялся там что-то подслеповато осматривать на просвет, подняв бинокли на лоб. Потом развёл в сдающемся жесте руки и снова обернулся к остальным собравшимся:

– Допустим, это правда, не буду спорить, но решение кафедры есть решение кафедры.

Допустим, в закромах и сыскались какие-то пластинки трёхкруговой давности, что это доказывает и почему это вообще кому-то должно быть интересно?

– Потому что вы дважды осёл, профессор! – окончательно взорвался профессор Гиппарх, выставив жидкую бородёнку вперёд, решительно оттесняя брата Сонео в сторону и принимаясь отчаянно размахивать перед лицом оппонента руками. Посыпались давно навязшие в зубах обвинения в начётничестве и ретроградстве, полетели на пол академические шапочки, взметнулись полы сутан, вот-вот последуют первые зуботычины, благо оба профессора несмотря на преклонные зимы, бинокли и лысины пребывали в отличной спортивной форме.

Брат Сонео, не дожидаясь обычного развития событий, поспешил ретироваться обратно на парапет галереи, что вела вокруг верхних этажей лабораторного корпуса.

Иногда он чувствовал себя в этих стенах чужаком.