Перемирие

 – Ты же сейчас пытаешься мне доказать, что мы живем плохо, а ты живешь хорошо.

– Да нет же! Я признаю ваше право считать свою жизнь такой, какая она есть на самом деле: спокойной, приятной, удобной и в меру бессмысленной. Мне такое просто не подходит! – поставленный на столешницу стакан прозвучал судейским молоточком в негромком гудении кабины. – Зачем мне ваша жизнь, пусть сколь угодно хорошая, но ваша, не моя. Только потому, что я себе ее могу заслужить, заработать, вытребовать по праву рождения?! Обратиться в службу занятости, в соцстрах, еще куда? А не хочу я, что в этом плохого? Что в этом, как вы все говорите, «странного»?

– Да… да, собственно, ничего.

Ладно, забудем, мне не слишком часто приходится беседовать с вашим братом, чтобы спокойно воспринимать этот… мнэ… антисоциальный образ жизни.

– Никаких «нас» нет, говорю же, и подобный образ жизни – это не дань моде, а просто образ жизни. Какой уж случился. Данность.

– А если не идти по течению, попытаться бороться?

– С чем? С тем, чего нет? Заставлять себя надевать в офис отутюженные брюки? – Ренат похлопал себя по брезентовой штанине комбинезона.

 – В этом, видимо, вся романтика? Вы не знаете меня и часа, а уже судите, пусть и бессознательно, о моем внутреннем мире.

Разговор уперся в стену молчания. Виктор тихо откашлялся, словно пытаясь избавиться от ненужных слов, встал, протиснулся к выходу и молча вышел в кабину управления.

Только тогда Лилия подняла глаза от чашки своего черного кофе, что держала в руках, и укоризненно произнесла:

– Зря ты так, отец вовсе не хотел никого поучать, он вообще в университете известен своими либеральными взглядами.

Некоторые его даже недолюбливают, считают, что он перегибает палку.

– А он перегибает?

– Угу. Еще как. Он с одним историком чуть не подрался, когда тот сказал, что Запад совершенно напрасно так уж рьяно боролся с Советами. Это, мол, придало бы нам больше сил для борьбы с воинственным исламом. И Россия не сдалась бы так легко китайской экспансии.

Ренат почему-то нахмурился, тут же склонив лицо к самой чашке, словно пытаясь скрыть непрошенную эмоцию.

– А ты знаешь, я там бывал.

– Где, в России? Там же, говорят, теперь сплошные котлованы открытых разработок.

– Да, жить там теперь, пожалуй, тяжелей, чем в центральной Африке. Какие из местных не успели в свое время благополучно свалить в Европу, теперь очень не любят вспоминать о западных гуманитарных ценностях. Там ненавидят всех. Запад, Юг, Восток.