Шутка

Время тянется, но пятнышко всё рядом, это точно она. Мне так плохо. Думаю, случилось что-то ужасное, непоправимое, но я никак не могу вспомнить, что. Голова раскалывается на тысячи и миллионы осколков, когда я пытаюсь бередить воспоминания. Пальцы покалывает и на ногах, и на руках, но почесать не могу, даже не в силах пошевелиться. Хочу спросить у неё и многое сказать, но никак не получается, а она всё здесь. Будто ждёт, что я вымолвлю хоть что-нибудь.

Её силуэт становится тусклее, очертания теряют былую чёткость.

Она растворяется, как линия акварели, которую ведут по слишком длинному холсту. И вот он, тот самый момент, когда кисть оторвали от поверхности. Всё пропало, остался лишь пикающий и равномерный звук. Запахи исчезли, все, кроме этих – спирт и железо. Звуки приглушены, стало очень холодно, не снаружи, а внутри. Что-то гаснет во мне. Если б я мог всё исправить, то хотя бы попытался, но даже не знаю, что со мной. Пока подожду, может, память вернётся.

Кто-нибудь, принесите мне стакан холодной колы, очень хочется пить!

Приходит тепло – уходит.

Приходит холод – уходит. Цикл повторился уже почти три раза, и с каждым кругом я всё явственнее чувствую, как под моей спиной трескается тонкий слой стекла. Сейчас трещин на нем так много, что я должен вот-вот его продавить и провалиться в бездну.

Пришла белая точка. Она не одна, но это не темные и моё любимое розовое пятно. Пришли ещё белые точки. Они стояли рядом недолго. Мне показалось странным, что тот самый надоедливый писк вдруг стих, и стекло подо мной треснуло.

Крылья

Я очнулся в больничной палате. Так резко дёрнулся, будто упал с полуметровой высоты. Вдохнул столько воздуха, сколько вообще могли вместить уставшие лёгкие. Больничный халат на мне был желтоватым и вонял просто отвратительно. Я б его снял, но кроме него вокруг ничего нет, чтоб заменить, и пришлось оставить.

Глаза болят, лоб чугунный, и словно этим чугуном я с разбегу ударился о стену. Стены. Что с ними? Облупленные, серые. Справа от меня стоит ваза с засохшими цветами, над ними стая мух.

Такие жирные, что в моём желудке забурлило. До этого зрелища чувствовался лёгкий голод. Хорошо, что был пуст, иначе мой обед оказался бы на полу.

Я попытался встать с кровати. Руки такие худые! Как два костыля. Ими еле упёрся и опустил вниз две тощие ноги. Ступни покрыты толстенными венами, пальцы скрючены, а ногтями можно резать по дереву. Я упал, как только убрал руки с постели. Головой ударился об пыльный кафельный пол.