Живи, Донбасс!

А Город сражается по-своему – иллюминацией, чистыми улицами, живой музыкой, десятью сортами чая в первом попавшемся подвале… Бур прислушался к себе и убедился, что ему нравится поведение Города. Как Эстет, он прекрасно понимал: главная война – не в поле. Если Город впадёт в отчаяние, никаких линий не удержать.

III

В доисторическом «Икарусе» министерства обороны гомонили новобранцы, перебрасывались шутками бойцы с разных участков. Защитники Города возвращались на позиции.

– В Шатово не повезу, – предупредил водитель, – запретили, дорога опять обстреливается.

У развилки за Горняками высажу, оттуда дочапаешь.

Из глубины салона Бура окликнул знакомый голос. На заднем колесе устроился Трубач – худой как щепка пожилой снайпер, раньше приписанный к шатовской роте, а с осени переведённый в подчинение командования бригады. Говорили, что во время переворота у него в столице погибла то ли дочь, то ли жена. Говорили, что у него на прикладе не осталось места для зарубок. Много чего говорили.

На самом деле, конечно, никто не знал ничего – замкнутый в себе Трубач обитал особняком и на постое в случайном жилье, и даже в тесной блиндажно-траншейной жизни.

А тут – сам позвал Бура, похлопал по свободному соседнему сиденью.

– Как там? – спросил сразу про всё.

Бур втиснулся в кресло, пожал сухую горячую ладонь – словно за лапку жар-птицы подержался.

– Без подвижек.

– И то ладно.

На том разговор и иссяк. Автобус вывернул на пригородную трассу. Трубач отвернулся в темноту, где сизой мишурой повалил снег.

Бур поправил пакет под ногами. Впереди молодняк взорвался смехом. Бур упёрся коленкой в спинку сиденья и прикрыл глаза.

– Беда идёт, – без выражения сказал Трубач.

У Бура ёкнуло в груди.

– Что, опять? – усмехнулся, приглашая высказаться.

Снайпер повернулся к Буру, нагнулся ближе, дыхнул чесноком, усталостью, старостью. Заговорил жарким яростным шёпотом:

– Думал, хоть бы одного достать. Думал, положу его, и легче станет.

Мечтал – если о таком вообще мечтать можно. Но они же, сволочи, сами никогда не суются на передок. Понимаешь, Эстет? Чужими руками всё, чужим мясом.

– Ты о ком вообще, Трубач?

– Да про них же! Про светляков! Я уж и надеяться перестал. А вчера…

Трубач странно замолчал, словно ему вдруг не хватило дыхания.

– С ночи на лёжке, затёк весь, окоченел, зато точка хорошая, уходить жалко. Марьяновка целиком на ладони, от околицы до околицы. Жду.