Конец лета. Пустой дом. Снег в апреле

– Почему ты так уверена?

Я не ответила; я не могла сказать ему о своем внутреннем напряжении, о том, как что-то сжималось у меня в животе от прикосновения его руки… Я не понимала, что именно было тому причиной: сексуальное желание или страх? Страх – это слово казалось совсем неприменимо к Синклеру, но теперь в подсознании у меня всплыл разговор, который я услышала ночью, и мои мысли снова устремились в это русло и закрутились, как собака над старой и безвкусной костью. Я сказала себе, что мне непременно следовало поговорить с бабушкой сегодня утром, прежде чем уезжать.

Одного взгляда на ее лицо мне было бы достаточно, чтобы понять истинное положение дел. Но бабушка так и не спустилась в гостиную до нашего отъезда, а раз она спала, то я не хотела ее будить.

Я нервно вздрогнула, и Синклер спросил:

– В чем дело? Ты как натянутая струна. Тебя, должно быть, что-то мучает. Какое-то тайное переживание или, может, чувство вины?

– Из-за чего же мне чувствовать себя виноватой?

– Это ты мне расскажи.

Вероятно, из-за того, что ты бросила папочку?

– Отца? Ты шутишь.

– Хочешь сказать, что ты была счастлива, когда наконец стряхнула с пяток калифорнийскую пыль?

– Вовсе нет. Но отец в настоящий момент ни в чем не нуждается, поэтому мне не из-за чего испытывать чувство вины.

– Тогда, должно быть, что-то другое. – Подушечка его большого пальца легко скользнула по моей щеке. – Я знаю, здесь наверняка замешан страдающий от безнадежной любви юрист.

– Кто?! – Мое изумление было искренним.

– Юрист. Сама знаешь, хитрая Ранкеллур.

– Ты ничего не добьешься, цитируя Роберта Льюиса Стивенсона… Я по-прежнему не понимаю, о ком ты говоришь.

Но я, разумеется, понимала.

– О Дэвиде Стюарте, моя милая. Ты разве не заметила, что вчера вечером он просто не мог оторвать от тебя глаз? Он смотрел на тебя в течение всего ужина, с эдаким сладострастным блеском в глазах. Должен признать, что ты вчера была действительно лакомым кусочком.

Где ты взяла этот роскошный восточный наряд?

– В Сан-Франциско… Что за глупости ты говоришь?

– И вовсе не глупости… Тут и слепому видно. А тебе улыбается мысль быть любовницей старика?

– Синклер, он не старик.

– Я предполагаю, что ему лет тридцать пять. Но он такой надежный, моя дорогая. – В голосе Синклера появились медовые нотки, как у какой-нибудь престарелой дамочки. – И такой хороший молодой человек.

– Ты все глумишься.

– Да, я такой.