Песнь призраков и руин

Аккуратно разгладив головной платок, чтобы ни одна прядь волос из-под него не выбилась, Карина наклонилась к своей спутнице:

– Как думаешь, он каждый день натирает маслом усы, чтобы так блестели?

– Я думаю, мы тут сильно подзадержались, – отозвалась Амината, стараясь ни в коем случае не замочить рукава своего одеяния в подозрительной жидкости, разлитой по столу перед ними.

– Да мы здесь всего десять минут.

– Вот именно.

Карина закатила очи горе?. В самом деле – глупо было ожидать от служанки иных речей.

Легче рыбу убедить переселиться на сушу, чем Аминату – расслабиться хоть на вечер.

– Мина, начался Солнцестой. Неужели нельзя немного просто понаслаждаться им?

– А можно делать это в каком-нибудь другом месте? Не там, где тебя того и гляди прирежут?

Карина начала было возражать, что, мол, в любом месте, где полно народу, тебя могут в любой момент прирезать – теоретически, по крайней мере, но тут артист завел песню, которую ей часто пел Баба, и тупая боль – словно от удара молотом внутри черепной коробки – заставила ее осечься.

Зажмурившись, она резко выдохнула сквозь зубы и вцепилась в край стола так крепко, что щепы впились в кожу.

Мгновенно поняв, что послужило причиной перемены в хозяйке, Амината нахмурила брови.

– Надо идти. А то станет еще хуже, – произнесла она тем тоном, каким приближенные заговаривали всегда, когда Каринина внезапная печаль причиняла им беспокойство.

– Посидим еще немного.

Скорее всего, этот глоток свободы для Карины – последний на весь Солнцестой.

Накатила боль, не накатила – нельзя упускать такую возможность.

Под шумные возгласы одобрения музыкант взял последнюю ноту. Собрав заслуженную мзду в бархатный мешочек для монет, он приблизился к столу, за которым сидели девушки, и отвесил низкий поклон.

– Осмелюсь выразить надежду, что мое скромное выступление доставило вам хоть часть того удовольствия, что мне – ваша красота.

Поборов волну головокружения, которым часто сопровождались у нее приступы головной боли, Карина вздернула бровь и посмотрела на подошедшего.

Вблизи стало ясно: его внешность могла показаться принцессе приятной разве что на пороге семидесятилетия. Теперь же, в семнадцать, он напомнил ей жабу – вроде тех, что назойливо квакали в дворцовом фонтане. Уголки ее рта приподнялись, но она не улыбнулась.

– У меня осталось… глубокое впечатление… – Взгляд Карины скользнул к кошельку на бедре артиста.