В эфире

– Ну а я, в свою очередь, гарантирую, что высеку тебя плетью, если эти твои размышления заведут тебя слишком далеко, – спокойно сказал Симон, постучав по плечу Питера и протянув руку, в которую тот не глядя вложил свою трубку, предварительно еще раз жадно затянувшись.

– Ну хорошо, – сказал Людвиг после недолгой паузы, – давайте решим. Все вместе, чтобы это не выглядело бунтом…

– Не выглядело тем, чем является, – сказал Симон все тем же хриплым и протяжным голосом.

– Мы ведь можем просто спросить, верно? Просто задать вопросы.

Да, нам необязательно знать все. Но ведь и умирать нам необязательно тоже. Я понимаю, что каждый из нас в долгу перед ним, но это ведь не значит, что мы должны рисковать своими жизнями, а именно это нам теперь и предстоит, даже не зная, для чего весь этот риск. Это просто неправильно. И то, что мы ходим по пустыне кругами вот уже неделю говорит о том, что что-то неладно в его планах. Черт возьми, да может он и сам уже хочет отступить! Может хочет пойти назад, но ему стыдно…

– Заткнись, а, – сказал Симон, закашлявшись ни то от дыма, ни то от услышанного.

– Ты понимаешь, о ком говоришь? – улыбнувшись, спросил Ганс.

– А что тут такого-то? Я говорю нормальные вещи. Каким бы он не был… особенным, он все равно остается человеком. В этом-то у нас единодушие, верно? А людям свойственно ошибаться. В этом нет ничего зазорного.

– Ты слишком молод, – сказал Симон, качая головой, – и слишком глуп.

– Да, Людвиг, дружище, теперь ты уже перегибаешь палку, – сказал Питер, протягивая руку назад к Симону и принимая обратно свою уже практически полностью потухшую трубку.

– Хочешь спрашивать – спрашивай, – сказал Гораций, – но, прошу тебя, остановись в своих логических умозаключениях. Мы пошли сюда по собственной воле. Думаю, что мы и сейчас вольны уйти, когда пожелаем, ведь так?

Симон пожал плечами.

– Ну а кто вас будет держать силой? Хотите свалить? Пожалуйста. Скатертью дорожка.

– Ну да, точно, уйти куда? Мы посреди самой большой пустыни.

Ладно, хорошо, – снова подняв обе руки в знак капитуляции, промолвил Людвиг, – если вы так боитесь говорить вслух, то и я замолкаю. Но я все же оставлю за собой право спросить. Надеюсь, против этого никто не станет возражать.

Дверца палатки распахнулась, и внутрь, согнувшись, вошел еще один мужчина, высокий и статный, с копной седых волос на голове и такой же седой бородой, усыпанной россыпью блестевших в маленьком догоравшем пламени песчинок.