Самый короткий день и самая длинная ночь

Только он не носил ее из ручья и не поливал ею горящую церковь, а наоборот как будто бы что-то отчерпывал от церкви и носил это в ручей, у которой мало по малу уже не было по каким-то непонятным метафизическим закономерностям почти со всех сторон с верху до низу стен, а шатры парили в воздухе, будто ковер-самолет из восточных сказок. Я попытался остановить батюшку, но он совершенно не замечал меня – глаза его смотрели сквозь меня – что мне стало так страшно и я попятился назад, как уже водится, поскользнулся, покатился к ручью, опять потерял валенок, перед глазами всё поплыло и я опять оказался в забвении.

Нежный умиротворяющий запах ладана привел меня в реальность из страны грез. Чистая просторная изба Гриши стояла за церковью, во фруктовом саду, сейчас, зимою, конечно, фруктов на деревьях, ровно, как и зеленой листвы, не было. Внутри было тепло и светло. Голова опять начала проясняться, батюшка отпаивал меня каким-то отваром. Он был теперь как тогда утром, спокойный, ухоженный, ни малейшего намека на то, что он бегал вверх-вниз по попову бугру, как бешенный, не было. Он даже не мог понять, что я пытался ему рассказать про него давче и про стены у церкви и про огненные купола. Он уверял меня, что наруже все в порядке, что никаких пожаров не было, он даже показал мне живот и на нем не было ни царапины. Он старался меня успокоить, попивая свой собственный отвар тоже, слушал тем не менее внимательно мой вполне не совсем-то и связный и имеющий какой-то смысл рассказ и явно пытался понять, что же все-таки произошло. Когда совсем уже у меня не осталось аргументов по поводу всего произошедшего, Гриша сказал мне, что не я первый с подобными рассказами за последние несколько часов здесь появлялся. Среди прочих был и Дободолыч, рассказывавший, что супруга его верхом на всех сразу его дочерях скакала за ним, подгоняя такую упряжку хлыстом, напомнившим ему почему-то его сыновей и которого батюшка отправил прямиком домой. Был и сельский староста, который жаловался на то, что жена в неприглядном виде водила его по двору на строгом поводке на серебряной цепи, которая жгла ему шею и всюду где прикасалась, что он насилу ушел от нее, куда глаза глядят и пошел на зов, который и привел его сюда. Я сидел, конечно, в замешательстве, с ясным от поповского отвара, умом и понимал, что во всем этом замешана непременно сила нечистая. От таких мыслей мне становилось совсем не по себе. Я ежился от холода, хотя сидел подле топящейся печи.