Тайный рыцарь

По срочному и неотложному.

– Говори, – вмиг подобрался Бурцев. Дядька Адам – основательным мужик. Срочным и неотложным делом пустяки называть не станет.

– Дозоры, наблюдающие за Наревским замком, заприметили шевеление у тевтонов. Немцы снимают со стен знамена и, похоже, готовятся к походу. Не желаешь сам поговорить с дозорными?

Немцы готовятся к походу? Это серьезно. Это значит, что скоро замок опустеет, и крестоносцам трудно будет перекрыть все пути. Можно будет уйти в Литву, а оттуда – на Русь.

Было бы неплохо, совсем неплохо. И в первую очередь для Аделаиды, которой так не терпится сменить обстановку.

– Сейчас, дядька Адам, иду…

Он шагнул к двери.

– Идешь? – взвилась полячка. – Вот как?! Сначала распускаешь руки, а потом бросаешь жену и бежишь к своим разлюбезным пруссам?! Что, не терпится гореть с ними в геенне огненной? А не боишься, что я тоже вот так же убегу?

– Замолчи! – рявкнул он, не сдержавшись, – Я скоро вернусь.

Она не ответила. Лишь разъяренной волчицей прорычала что-то нечленораздельное. И хлопнула об пол очередную миску.

Глава 14

Дядька Адам деликатно притворил за собой дверь. Бурцев сплюнул, вышел вслед за пруссом. Шибанул в сердцах дверью так, что вздрогнули стены. Фу-у-ух, – утер пот со лба. Ну, и стервоза же эта княжна, если рассудить. И угораздило же влюбиться в такую!

Прусский лучник глядел сочувственно и понимающе:

– Пусть Аделаиду не подпускают к лошадям, а то мало ли… – попросил Бурцев.

 – И знаешь что, дядька Адам, поставь-ка кого-нибудь присмотреть за ней. Пока меня нет, лучше ей вообще не отлучаться из дома.

Он и не подозревал, что притихшая полячка, прильнув к двери, прекрасно слышала слова, не предназначенные для ее ушей. Домашнего ареста Аделаида дожидаться она не стала. И к лошадям не пошла.

Слезы текли по лицу княжны. Слезы ярости, унижения и злости.

В таком состоянии оскорбленной Агделайде Краковской дочери Лешко Белого лошади ни к чему. В таком состоянии ей страх – не страх и любые сугробы – по колено. Дрожащими руками полячка нацепила на шею подвеску, которую Бурцев терпеть не мог – «шмайсеровскую» гильзу в золотой оправе, подарок пана Освальда. Специально нацепила, сознательно. Сейчас это был ее флаг, ее вызов и объявление войны.

Она уходила пешком.