Энн и ботинок Гудмена

А ещё куча свободного пространства: можно было танцевать, кружиться и практически не бояться что-то разбить. Протанцевав и прокружась через две такие комнаты, она наконец оказалась там, куда и хотела попасть. Но раз уж мы заговорили о комнатах, которые Энн любила, нельзя не упомянуть библиотеку: самая особенная комната, ведь ей была отведена роль хранителя дверей во множество других миров. Когда вечером там на люстре зажигали свечи, а из окна виднелась луна, тогда и выползали на стены тени, словно призраки, не нашедшие покой в загробном мире.

– Теперь они проводят всё своё время там, в библиотеке, ведь им нужно хоть как-то занять свою однообразную вечность, – как-то рассказывала Энн маме, увлечённой рисованием очередного натюрморта. – Вот и я так же.

– Что ты, дорогая? – не отрываясь от картины спросила Элеонора Миллиган.

– Я пытаюсь занять своё время книгами, и кажется мне оно таким же невыносимым, как бесконечная загробная жизнь этим духам.

– Разве ты не говорила, что книги – одна из самых прекрасных вещей на свете?

Элеонора Миллиган почему-то никогда не говорила своей дочери то, что обязательно сказали бы другие мамы: «Никаких духов не существует, Энн, ты же знаешь», или «что за несусветную чушь ты несёшь, хватит выдумывать глупости, займись делом!».

Она считала, что говорить так было бы немудро, ведь её дочь на самом деле не верила, что библиотека населена душами умерших людей, которые почему-то предпочли проводить свою вечность именно там. Сама же Элеонора верила, что воображение нужно развивать с самого детства и не прекращать это дело даже в зрелые годы.

Если бы нам позволено было подглядеть за этой молодой женщиной, а нам позволено как раз благодаря воображению, мы бы увидели в меру высокую, стройную леди, с элегантно убранными каштановыми волосами и лишь двумя короткими прядками, спадающими на лицо белое, как фарфоровая чашка, с глазами цвета сухой зелёной травы, обрамлёнными чёрными ресницами.

Её поза за мольбертом была выразительная, но вдумчивый вид больше походил на вид учительницы, высматривающей ошибки в работе ученика, чем художника, оценивающего свою незаконченную работу. В этой даме невозможно было увидеть ничего топорного или деревенского, ни в том, как она передвигалась по комнате, ни в тоне или громкости голоса, ни даже в мимике, которая на самом деле принадлежала девушке очень эмоциональной и деревенской.