Мешок чепухи

Углядев в одном из погребов след ночной лампы, он удивился. «Надо же», – подумал он. Любопытство, как известно, не пароль, а посему Иван Эдуардович, человек с тремя средне-специальными образованиями, приподзаглянул в клеть клоуна. Тот, наклонившись над чем-то, снимал грим, иногда поднимаясь и глядя в противоположную от ночной лампы сторону.

У Ивана Эдуардовича зашевелились на голове бородавки: когда клоун делал ваткой очередной мазок по лицу, последнего не обнаруживалось, только лишь парик. Затем клоун снял и его, скинул костюм и почесал подбородок, но разглядеть последний жест было бы затруднительно: в клети словно и не было никого.

Никогда. Только ночная лампа перестала, словно сама, работать и утёрла пот со лба, набивая трубку.

Страшные мысли засуетились в голове Ивана Эдуардовича. Он неумело перекрестился, не вынимая из руки ведро, и наскоро засеменил тапочками по каменному полу. Выйдя на яркий свет, безудержно чихнул, да так, что глаза заслезились. Утерев мокрые места под глазами, Иван Эдуардович вдруг заметил с испугом, что на него пялятся двести три пары глаз.

На самом деле, двести пять: клоун выбирался из подвала да кот падал с тополя.

Во главе выстроившейся свиньёй толпы стояла Мыша с ножом в руке. А где же картошка? Да вот она, посредине игровой площадки. На турнике, мигом переделанном в эшафот, висит она в петле, детишки кожурой её играют. Её слезинки в ярком свете тают: нет места боле ей на сей земле.

– Что ли дурак? – прорычала Мыша и сделала шаг вперёд.

Толпа (милиция с дубинками, пожарные с топориками, врачи со шприцами, бабушки со спицами, ребятня, обмотавшая вокруг кистей сопли и насыпавшая на них крошеного стекла) шагнула одновременно с ней. Топот оглушил Ивана Эдуардовича и напугал ещё больше.

– Я? – удивительно заикаясь, переспросил он, указывая на себя ведром.

Мыша зычно завизжала в толпу:

– Толпа! Поглядите на этого предателя! – Толпа пошумела. – Что видите вы в руках его? – Толпа пошумела. – Картошка – не зло, это общеизвестно и несомненно.

Картошка – это всё! – Она обвела рукой планету, вернулась к застывшему Ивану Эдуардовичу и прошипела:

– Но кожура! – и снова возопила: – Кожура, господа, это моветон! В благоприятном обществе…

Тут меж ней и Иваном Эдуардовичем, человеком с тремя средне-специальными образованиями, шмякнулся, наконец, серый кот. Он грязно выругался заплетающимся языком и пошёл обратно в закусочную, так и не пробравшись в будуары возлюбленной.