Мечтатели не предают

Я не выдам истории ее имени. Она протянула на прощание ладонь. Я приставил пальцы к запястью, отмерил шесть секунд и умножил удары пульса на десять. Я искал ответ – волнуешься ли, участилось ли, переживаешь… Шестьдесят ровных и последовательных ударов. Под их бой черешневые губы коснулись моих – близостью безвредной, как пожар июльского полдня.

Мякоть поцелуя отпряла от лица, и я нащупал во рту горечь. Она обволокла нёбо исцелительным, как плацебо, заветом – воротиться до того, как исчезнет наше восемнадцатое лето.

Я еще чего-то жду под обгоревшими ветвями яблони. Огонь лишил ее плодов грядущего августа. В свете фар цветут бусины крови на шелке ее коленок.

– Я вернусь в августе. У нас останется целый месяц, – говорю и не верю.

На прощание КД обмотала мне руку шейным платком. Роскошный кубический узор приник к ране. Она напитала его темной влагой. Ткань потеряла цвет, и узор было не различить, когда автомобиль такси, качаясь в проселочной колее, дополз до поворота на большую дорогу, которая вела в город и дальше к разлуке.

На земле коченела тень дома. Лучи зари проткнули темень, нависшую над полем. А дальше, на огрызке горизонта, чернели купол и погост.

– Засунули в Москву на стажировку. Торговая контора. Повезет – останусь до августа.

– Буду зубрить матан, чтобы перевестись в нормальный универ. Здесь будущего нет.

– С тобой все ясно, бездельник. В Лондон.

– Ты же туда не собирался. Чё изменилось-то? Решил свалить?

Планы в силе, отвечаю. Я же прошел отбор в программу стажировки к рабам из большой четверки.

Считай, на руках премиальный абонемент в фитнес-центр, чтобы накачать извилины перед марафоном к наградному сколиозу, преждевременной алопеции, усталостным трещинам в металлических доспехах сердца. Скука, бездельник.

Наши голоса иссякли. Угли юности истлели. Два-точка-ноль-точка-ноль-точка-пять. Гимн здесь и сейчас. Первое и свободное лето. Осталась формальность – проститься и разъехаться на девяносто два дня.

Великан качнулся вперед, вдавил жирные ладони в подлокотники и вытолкнул тело вверх.

Он махнул в сторону машины и прищелкнул над дугой рыжих бровей. Повинуясь его жесту, над нами погасла последняя гирлянда заутренних звезд.

– Погнали. Здесь ловить больше нечего.

Ключ покромсал замок зажигания. Мотор прокашлялся, зарычал. Я стыкуюсь. На память от ремня безопасности – осколок пряжки.

Наш караван гремит по рокаде. Ее оттеняют ряды столетних сосен. Бездельники распахнули окна и выкрутили стерео до предела.