Убей или умри. Том 1

 – По телефону можно.

– А жить мы на что будем?! – возмущается она. – Пока новую выпустят, жрать мы на что будем, я тебя спрашиваю?!

Молчу, закидывая в себя остатки макарон. В последнее время мама часто вспыхивает без повода. Я не обижаюсь, мне её жалко.

– Спасибо за обед, мама, – встав, неожиданно для себя, целую её в макушку. Она чуть дёргается от неожиданности и вдруг начинает плакать, тихо, мелко подрагивая плечами.

Не найдя что сказать, ухожу в свою комнату, падаю на продавленный диван и включаю музыку.

Тревога матери передаётся и мне. Пролежав полчаса, натягиваю грубые камуфляжные брюки, простую серую майку с логотипом универа и старую куртку, которая облупилась по плечам сеточкой потрескавшегося дешёвого кожзама.

Через дворы топаю к промзоне. Тут, на оптовой базе, мне всегда рады.

– Андрей пришёл! – машет мне Степаныч. – Он всегда называет меня исключительно так: «Андрей». Знает, что мне это приятно. – Давай подключайся! Фура только пришла.

Здороваюсь со всеми.

Кроме Петровича, знаю ещё Димку, цыганистого на вид парня моих лет. Ещё двое незнакомые и не представляются, да и хрен бы на них. Подхватываю звякнувший ящик с водкой. Прохожу десять шагов. Передаю Димке. Через несколько минут сознание отключается, остаётся только позвякивание бутылок, да нарастающая тяжесть в мышцах.

– Шабаш, братва! – Степаныч отсчитывает купюры. Мне отдаёт четыре сотни, меньше, чем остальным. – Извиняй, Андрей, – разводит он руками. – Ты позже пришёл.

Мы до тебя уже целую фуру растаскали. Хочешь, я тебе боем отдам?

Бой – это законная добыча грузчиков. В каждой фуре определённый процент бутылок бухгалтерия сразу считает разбившимися. Конечно, никто их при разгрузке не бьёт. Водку переносят бережно, как собственного младенца.

– А тушёнки на бой нет? – спрашиваю я, вспоминая сегодняшние пластмассовые сосиски.

– Нет, её в железе возят. Не бьётся, – смеётся Степаныч.

Соглашаюсь на водку и распихиваю два пузыря по карманам.

Главное, дома спрятать, чтобы батя не нашёл. А так можно Симбе отдать. Тот что угодно превратит в наличные, а бухло и подавно. Шагаю домой в приподнятом настроении.

– Ты мерзавец… урод… паскуда… дерьмо… Дерьмо, а не человек! – слышу с кухни. Мама кричит на отца. Он только мычит в ответ, пьян до невменяемости. Слышу, как она наотмашь хлещет его по щекам. Отец падает неуклюже, как мешок. Скрипит табуреткой, садясь обратно.

Не могу это слушать.