Дневные поездки, ночные вылазки. I. Нулевой километр. II. Нерукотворные лестницы

«Вот! Вот!», – бесновалась Нелли, тыча пальцем в обведённый пассаж.

«Там вроде на знакомом языке пишут, – вытирал лоб очередной несостоявшийся поклонник периодики, – но чертовщина какая-то. Разворот прочитал – голова ложкой выедена, будто три часа слушал, как Нелли распинается…».

Настоящие новости узнавали из учебников – в общих чертах.

История претерпевала метаморфозы ежегодно: невзначай, исподволь или радикально – к этому привыкли.

Когда сюрпризы обнаруживались в естественных науках, становилось ясно, что в центре меняют курс с особой прытью.

Хрестоматии по языку и литературе хранились в библиотеке: их не обновляли, только в конце лета присылали скрипучие, едва прокатанные станком методички – без них тексты в антологиях анализу и трактовке не подлежали.

Август был любимым временем Муза – преподавателя словесности, который на заре карьеры трындел о струнах поэзии с неосторожной высокопарностью и жестикулировал в том же ключе. В интернате его манера изъясняться перешла из раздела «смешно до противного» в категорию «вполне приемлемо», но оперные жесты и экспресс-обозначение никуда не делись.

Итак, в середине августа Муз запирался у себя в кабинете, наполнял стакан жгучей субстанцией из бутылки, которую берёг как последний латунный грош, потрясал солёные стены взрывами хохота – короче, наслаждался.

«Ах вот оно что! Ах вот оно как!», – клич не умолкал, пока не переворачивалась последняя клейкая страница свежего педагогического пособия.

Учитель истории так не развлекался, самолично добавляя к констатации факта слово «уже», из чего Ил заключал, что раньше Андерсена тоже веселили метаморфозы его предмета, но постепенно приелись.

Вероятно, тот не находил в чудесных превращениях подлинного разнообразия и потому не читал актуальную учебную литературу как сборник анекдотов, а напротив – всячески избегал отравления скукой.

К навязанному прозвищу учитель истории относился со смесью сарказма и снисхождения: оно служило альтернативой ярлыку «сказочник» и возникло потому, что вместо дат великих сражений Андерсен пичкал аудиторию мифами, легендами и курьёзными слухами.

Кто-то подозревал, что львиную долю материала он выдумывал сам. Андерсен утверждал, что рассказывает ученикам единственную правду, за которую готов поручиться.

Ил ему верил.

То есть Ил предполагал, что доказать истории Андерсена невозможно, однако не сомневался: тот делился единственной правдой, в которой видел светотень истины, неподвластной ни времени, ни географии.